— Как бабушка? — Спрашиваю украдкой, с надеждой.
— Всё так же, девочка моя, — она гладит меня по руке, и я понимаю, всё возвращается к своему началу.
Врачи говорят о семейной обстановке, но неужели она должна строиться вокруг отца, он никогда не являлся её центром, он был сбоку. Может для неё всё выглядит по-другому? Она заботилась обо мне, воспитывала, вкладывала силы, а отец остался один. Может именно это так сильно связало её память, что теперь она могла видеть только его. Вина перед сыном, что остался утопать в горе один. И его злость, что просачивается через каждое слово. Почему я не думала об этом раньше?
— Большая, ты идёшь?
Догоняю Заира, стучу пару раз, слышатся шаги и щелчок замка.
— Бабуль?
В голубых глазах ищу поддержки, воспоминаний, которые связывают нас в её голове, отблеск радости, нужности, что меня ещё помнят. Ничего. Холодный взгляд проходится по мне с головы до ног, мажет в бок, к драгоценному.
— Вовочка, родной, что они с тобой сделали, — она тянет свои теплые руки к его грязному, заплывшему лицу, гладит по щекам, словно ребёнка.
— Мам, в полицию, звони быстро! Это риэлторы чёрные, хотят квартиру отжать, что встала!
— Что же такое делается, — бабушка ахает, метает взгляд между мной и Заиром. — Сыночку моего, квартиру.
Резким движением она хватается за ручку двери, надавливает, хочет закрыть дверь, я вовремя подставляю ладонь. Металл врезается в кожу, мизинец больно колет. Сжимаю зубы, пищу, Заир дёргает на себя дверь, высвобождая мою руку. Бабушка сдается, отступает и несётся к телефону.
— Ада, давай поедем ко мне. Твоя рука. — Заир ставит отца к стене, тот сразу сползает, и аккуратно берёт мою ладонь. — Нужно в больницу.
— Это просто ушиб, ничего страшного.
Лицо Заира говорит о другом, он беспокоится, не понимает что происходит, в лютом бешенстве, все это смешивается, приобретает незнакомые мне черты. Его ограничивает только одно, это мои родственники, вот и всё, ему приходится держать себя в руках.
Тень падает на его глаза, делая зрачки черным, скулы заостряются, брови приподнимаются. Он нависает надо мной, а я отворачиваюсь, слабость, с ним проявляется именно она. Подбородок дрожит, сглатываю, проходя в квартиру.
— Ада, — окликает меня Заир и спешит за мной.
Мотаю головой.
Бабушка уже звонит в полицию, называла адрес, бубнит про риелторов, что стоят на пороге, направляет на меня палку. Прочищаю горло, вспоминая слова.
— Ходики с кукушкой, ходики с кукушкой что-то очень-очень доброе поют. — Голос дрожит, пою я паршиво, но именно тогда она стояла в толпе родителей, хлопала, толкала их локтями, и заставляла делать так же, а потом выступить дома на бис.
— Мама, не слушай, звони, квартиру же отожмут, посмотри, что со мной сделали!
— Ходики с кукушкой, ходики с кукушкой весточку из детства нам передают, — трубка в её руке скатывается, она смотрит сквозь меня, слова уносят её в то время.
Давай же, ты должна вспомнить.
— Адочка, внучка, как же я тебя измотала, — Бабушка оседает в кресло, прикрывает глаза руками, плечи её содрогаются.
Опускаюсь рядом, на корточках перед ней и кладу голову на её колени.
— Ты вспомнила, нас связывает много воспоминаний, не бойся, — улыбаюсь, мне становится смешно от тщетных попыток отца.
От того, как раз за разом мне удаётся это сделать, пусть не сразу, но она меня узнаёт.
Нам требуется время, чтобы успокоиться, прийти в себя. Бабушка вытирает глаза платком, рассказывает истории из прошлого, бегает на кухню за чайником, чашками и вазочками с печеньем. Отец борется со сном, он тайком подслушал разговор Заира на балконе, и теперь боится даже моргнуть. Заир же тем временем обрабатывает мне руку, которая уже припухла, настаивает на больнице, но я только отказываюсь.
— Шишку кто поставил? — спрашивает бабушка у отца.
— У грузчика спроси.
— У Заира?
— Тебе-то он имя сказал.
Всё моё внимание привлекает синяя чёрточка на обоях, начало её положено жирно, немного смазано у самого края, плоскость ровная, и только конец её мелькнет, словно чернил не хватает продолжить дальше, обрывается тускло. Именно это происходило сейчас, всё стирается, меняется на новое, грифель перестает чертить, и только царапает, оставляя невидимую полосу. Теперь если надавить будет новая черта, не старая, и повторить её уже не удастся.