Одна наедине со своими мыслями, что терзают меня острыми жалами. Поговорить, разобраться. В какой раз? Меня не слушают, никто, делают по своему, а результаты складываются на мой стол папками. Усталость появляется в спине, ощущается болью.
— Ловко он это придумал.
— Что?
Хазар убирают книгу, поправляет на носу очки и подзывает меня к себе. Два плетеных кресла, разделенные деревянным журнальным столиком под деревом. Тень приятно играется по коже холодком.
— Ребенка ведь нет?
Слова его принизывают, оголяют, оказавшись без поддержки, я могу только согласиться. Воздух задерживается в легких, прежде чем шок проходит, и я могу выдохнуть.
— Если не любишь его, заканчивай. Затянулось у вас.
Была бы рада, или уже нет?
— Другие знают? — смотреть на него не могу, опускаю глаза, словно всё это моя гениальная идея, теперь с треском проваливается.
— Нет.
Глава 34
Ничего больше не помогало, признаться, я ей завидую— стереть человека из памяти, словно его и не было там никогда.
— Что уселась? Ты кто будешь? — Бабушка сидит на потертом пуфике напротив, не пуская мне больше ни в квартиру, ни в своё сердце.
Ставлю пакеты с продуктами на пороге и скатываюсь по двери вниз, поджимая ноги к груди. Терпение, стойкость, если меня так проверяют на прочность, то я не выдерживаю. Сколько ещё нужно вынести, потащить за собой?
— Бабуль, помнишь, в детстве у меня насморк сильный был, ничего не помогало. Ты сделала луковую настойку, и сожгла мне всю слизистую, а потом ругалась с врачами, — цепляюсь за очередную вспышку.
— Не было такого, ты меня спутала. Говори, откуда ключи?
А смысл? Сколько не говори, ничего не меняется. Заир не стал меня слушать, отвёз домой, на признания Хазара даже носом не повёл. Знал. Сказал, что всё решит, а что именно не уточнил. Отец, Стас, и ты не будешь. Патологическая глухота.
Что вы все в самом деле на меня наседаете? Непутёвая я, такой сделалась, такой и останусь.
— Видишь, — указываю на старый синий шарф с однорогим оленем, который висит на вешалке. — Ты мне его связала на окончание девятого класса.
— Нет, брешешь, это я Вовке связала.
Нужно настоять, гнуть свою линию и не прекращать до тех пор, пока всё не проясниться. Нравится мне, становится находить в его семье, чувствовать себя любимой, нужной, знать, что тебя ждут всегда и с радостью. От мнимого чувства становится уютно. Человеческая слабость, которая удерживает от полного безумия.
— Пусть так. А Рыжик?
— Кто это?
— Кот, которого я принесла с улицы. Ты меня два дня успокаивала, когда хозяева его нашлись. — ухмыляюсь, погружаться в воспоминания ощутимо тягостно сегодня. — Отец напился, ты на него ободок с ушами прицепила и сказала, что у нас своя животинка есть, а на следующий день Борзини подарила.
— Ты меня спутала, всё по кругу с тобой — она очерчивает указательным пальцем фигуру в воздухе, — а к результатам не приходим.
— Да, это верно.
Страхи, просчёты, события— держат в прошлом, таятся в тени, ждут именно таких дней. Новое стучится, только открыть дверь. Нет. Слишком велик груз, да и боль становится родной, постепенно привыкаешь себя истязать, мелочь становится привычкой, появляющаяся по щелчку пальцев. Переживания в памяти становятся ярче, обрастают новыми зарубками, вспоминая одно, тянется другое, увлекая, давя, заставляя раба, коим становишься, прокручивать раз за разом.
— Прости, попробуем в другой раз. — встаю на ноги, открываю дверь.
— Ты пакеты-то забери, мне чужого не нужно.
— Это от Люды, она просила занести. — теперь только так.
Ты меня воспитала, укрыла, подарила любовь, теперь разбиваешь, делаешь больно. Ухожу. Врачи говорят, что такое случиться рано или поздно, но мне бы ещё один день, а будет ли он теперь.
До дома дохожу, самым длинным путём, ноги уносят меня прочь, а вместе с ними и тепло остывшего дома. Пальцы замерзают, но холод идёт изнутри, словно я касаюсь призрака, ужасаюсь времени, которое отделяет меня от той, прошлой меня. Разницы особо нет, только мысли мрачнее, а будущее более размыто.
Такую себя я хотела, закапывая капсулу времени с Юлей на пустыре за школой?