— Не стоит, — слышится в спину.
— И то верно.
Хороший, однако, вечер получается, с изюминкой. Оборачивается в мою пользу, раскрывая очевидную истину – нужно брать всё в свои руки, наглостью, где-то нахальной надменностью, а иначе только уповать на случай. В этот раз свезло, последнее время часто.
Шум, голоса, выкрики – всё это служило отвлечением, от себя, той, которая не будет выставлена на всеобщее обозрение, той, которая показывается только для меня, когда стою перед зеркалом нагая. Ладошки выводят анатомичный образ ушей, идеальных, без изъянов.
Только такое мы хотим слышать, только такую себя представляем для других.
— Слишком правильные, — Мастер крутился позади, выглядывая из-за моего плеча.
— Так надо.
Что между ними будет находиться, второстепенно, куда важнее казаться, как это не отрицай. Дом, машина, семья, работа – согласно отведенному времени, годам. Как у всех. Что за этим скрывалось, никто не понимает, но следует социальным догматам. И вся суета, потраченные силы, нервы, для одного – другие не должны догадаться, не должны понять сути того, что уже и для себя становится потерянным. Оттого не было рисунка кожи, не было отличительных элементов, ничего лишнего, всё по канону.
Глава 37
Череда событий тянется изо дня в день, подгоняя меня к скалистым уступам, обрыв виден издалека, как конец одного и начало другого. По пути мне начинает казаться что всё, конечная точка, выдыхаюсь, чувствуя холодные щупальца равнодушия, обвивавшие мой разум, но происходит обратное.
Сжимаю в руке топор.
После пробуждения мой взгляд наталкивается на покосившуюся ручку шкафа, и больше заснуть я не могу. Дергаю её на себя, срывая. Попытаюсь прикрутить её обратно – не выходит, верхнее гнездо крошится, нижнее не закреплено. Нахожу среди оставшихся инструментов шуруп подлиннее, подцепляю на него ручку, приделываю и ударяю обухом по шляпке. Шкаф скрипит, Борзини пятится к двери. Ещё раз. Шуруп заходит наполовину, оставляя ручку висеть.
— Давай же!
Бью. Проходит насквозь, остриё показывается с обратной стороны. Меня это не останавливает, шляпка продолжает уродливо торчать боковиной к верху. Удар, следом другой. Дверца наклоняется вперёд, озадаченно поднимаю голову, шкаф начинает падать. Пригибаюсь машинально, следуя за траекторией, падаю плашмя на пол, уже потом, раздумывая о том, что следовало отскочить в сторону. Не придавливает меня, шкаф подает на подножие кровати.
— Мать, — вопит Борзини, обеспокоенно лезет ко мне, обнюхивая лицо.
— Жива, — перед глазами серая дверца и мокрый чёрный нос.
Топор отлетает под кровать, к стене, достать его теперь весьма затруднительно.
— Бистро, — раздается у самого уха.
— Кормила же, полная миска, Борзик.
Боли не чувствую, стало быть не зацепило. Вытаскиваю руку, хватаюсь на боковину шкафа и подтягиваюсь. Кот вылезает следом и бежит в коридор, поднимая к верху хвост и оглядываясь на меня. Не сразу слышу глухое постукивание.
— Бистро, — потягивает носом воздух и констатирует, — голубь.
Любительница хлеба вернулась. Вспышкой сияет в памяти её надменное лицо и сетование на мой быт. Опять глумиться будет! Не дам её такого удовольствия.
Поднимаюсь на ноги, хватаюсь за шкаф, в надежде его поднять, не получается. Он оказывается слишком тяжелым, начинает отъезжать назад, готовый обрушиться полностью на пол, погребая под собой вещи. Стук становится громче, нетерпимее. Ничего другого она от меня всё равно не ждёт. Пусть глумится.
— Койка место постелешь сама, салфетки готовить?
Юля сидит на большом красном чемодане, розовая помада размазана по лицу, на раздутых щеках высохшие дорожки слёз, в руках прозрачный пакет с пирогами. Весь её вид выражает уныние и тоску, как если бы она возродила из мёртвых человека, но осознала, процесс разложения не остановить.
— По дороге проревелась, помоги.
Потрепанный пузатый чемодан подает на бок, мы берёмся за ручки и затаскиваем его в коридор. Борзини принимается обнюхивать, петляет между ногами.