— Да, от невестки твоей, ну, давай к делу, золотой.
— Ты кому позвонила?
— Родственнику твоему, не отвлекай, — Юля переворачивается на спину, кладёт под голову подушку и закидывает ноги на изголовье, — пусть хоть одна женщина будет счастливой.
— Эй, из ума выжила?
Прыгаю на кровать, отбирая телефон, слух режет «эй» вылетевшее с губ, я начинаю перенимать манеру речи Заира, ужасаюсь этой мысли.
— Невестка, помогло, ледник начал таить, — Мурад если не прыгает от счастья, то явно собирается, — верни телефон, от всей души прошу.
— Собирайся к отцу и не переживай. — Юля проводит по губам невидимым бегунком, на манер застегнутого замка, говоря о том, что лишнего она не взболтнёт.
Соглашаюсь.
Не знаю, что меня удерживало рядом с отцом. Кровь, когда-то сказанные добрые слова, поступки, воспоминания. Ответ даётся мне тяжело, я просто не могу его оставить, не могу забыть, а может и правда, боюсь потерять. Мне смутно знаком этот опыт потери, я не чувствую его так явственно как он. Когда ты ребёнок, то воспринимаешь всё иначе, на треть, не было во мне ещё той глубины, чтобы прочувствовать всю горесть, ощутить пульсирующую тоску, дать завладеть мной.
Лечебница находится в чаще соснового леса, туда уводит свежая заасфальтированная дорожка с указателями. Воздух, пропитанный сыростью, после грибного дождя, землей и хвоей освежает, становится зябко. Короткие лучи солнца светятся в вышине мерцающими огоньками, рассеиваются ниже, освещая путь в полу мрачном небе. Цвета тут меркнут, превращая округу в серые, где-то чёрные тона, попадавшаяся трава выглядит пёстро. Белые стены, уходящие по разные стороны, возвышаются надо мной. Резные ворота с металлическими вставками разъезжаются, пропуская машину, затем меня.
Хотела бы я запомнить лицо матери после рождения, теплоту рук, мягкость кожи. Может тогда смогла бы понять отца, с одно взгляда различив всю её красоту, самоотверженность поступка, страх перед смертью, страх потерять ребёнка. Взвешивая на весах наши жизни, мама приняла решение, и кто мог знать, во что всё превратится потом. Рождая на свет жизнь, вынашивая под сердцем, она потеряла свою.
— У Владимира Константиновича больше успехи, я им горжусь, — медсестра ведёт меня по длинным коридорам, пружинистой походной, короткие каштановые волосы подпрыгивают в такт. — Мы гордимся, — для чего-то добавляет она.
Внутри всё выглядит многообещающе, зелень на больших окнах, зоны отдыха, приятный аромат еды, и фотографии на стенах, тех кто уже выпустился, и тех кто только начинает свой путь. Тут и фотокарточка отца, улыбающегося, с кистью в руках и этой же медсестрой рядом. Лицо отдохнувшее, с румянцем, и глаза такие живые, наполненные.
— Давно не видела его таким, — отрываю и кладу в карман, медсестра только хлопает меня по спине.
Мне бы его таким видеть в живую. Он всё же может таким быть с другими, так почему со мной иначе?
Мы идём дальше, в светлую комнату, с двумя кроватями по бокам. Рядом с дверью шкаф с книгами, дальше телевизор, внизу тумбочка и кресло.
— Доченька приехала, — отец подрывается, крепко обнимает, а я торопею. — Как доехала? Под дождь не попала?
— Нет. — деревянными руками обнимаю его в ответ, не до конца понимая, хитрость или правда рад видеть.
От него пахнет медовым чаем и лимоном. Прижимаюсь, целуя в щеку.
— Дочка моя, — отец говорит своему соседу, тот здоровается и спешит выйти. — Я так по тебе соскучился. Присаживайся.
— Не смогу тебя сейчас забрать, тебе придется долечиться, — с сожалением произношу, ожидая что трепетный момент испарится, но этого не происходит.
— Да, мы уже обсуждали это с доктором. — присаживается рядом.
— Ты как? — беру его за руку, изучая знакомые черты лица.
Морщин меньше, выравниваются, оставляя добродушные борозды у глаз. Отечность пропадает, щёки полнеют, серость кожи сменяется ровным подрумяненным тоном. Короткие волосы зачесаны, только чёлка выбивается вперёд.
— Как видишь, хорошо. — поднимается, сделал вокруг себя круг. — Чувствую вкус жизни, думал со мной покончено уже.
Отец переглядывается с медсестрой, та тушуется, неловко мне улыбается и выходит.