Глава 46
Баба Люда поправляет ворот халата, сминает губы зубами.
— Не лечилась она, — на выдохе, усаживается напротив, берёт мои холодные руки в свои, — деньги несколько лет на карточку складывала для тебя.
Меня качает в сторону, удерживаюсь. Сердце сдавливает. Как же она могла сравнить своё здоровье с деньгами?
— Я же с ней ходила.
Нет, правдой было иной. Была я с ней только вначале, а потом «что тебе там делать?», «сходила я уже, куда собралась» и так по кругу. Не заподозрила ничего, рецепты на холодильнике, всегда со свежей датой, так убедительно висели. Она же фармацевт, знакомых медиков хоть отбавляй, вот и секрет бумажек.
— Она сама такое решение приняла, — сжимает мои пальцы, согревая их теплом. — Ходила к знакомым, не поможет всё это, ни процедуры, ни врачи, ни лекарства, время своё возьмёт.
— Да, но не так быстро.
Достаточно. От пестрящей жалости и скорби в её глазах становится дурно. Благодарю и выхожу, ключи звонко звенят.
Не узнаешь меня, ничего, главное, что я помню.
По привычке скатываюсь вниз, ожидая и не проходя дальше.
— Явилась опять, родственница Людкина, — бабушка выходит с палкой, не упирается, несёт в руке как знамя. — Чего лыбу давишь?
— Узнала меня, хоть так.
— Чего не узнать, таскаются и таскаются, — начинает причитать, — вещи, продукты, я квартиру переписывать не буду, так ей и скажи. Советского человека продуктовыми подачками не купишь. Я сыну сейчас позвоню, он с вами быстро разберётся.
Семенит обратно за телефоном, но палку не убирает. Разговор их короткий, а после она и не выходит.
Вдыхаю запах трав и свежей выпечки, живот урчит. Не могу не приходить к ней, оставить в покое, тут мой дом, я выросла в этих стенах, и здесь находится человек, который является для меня всем. Матерью, бабушкой, отцом – совмещает в себе так много, что становится целым миром. Заступалась за меня, гладила волосы по вечерам, готовила любимые блюда, водила в театры и кино, улыбалась мне и поддерживала, как бы сильно я не падала. Её память нас хочет разделить, но связывает меня только крепче.
— Чего припёрлась? — Не выходит, голос её раздается из комнаты.
— Не знаю, — ответила честно, потом продолжаю. — Как быть если выхода не видишь?
— Стоять на смерть, — быстро отвечает она. — Вовку этого с детства учила, всё мимо ушей. А тебе вот что скажу, если тяжело приходится, значит, выдерживать это надо, не может человек прийти к счастью без потерь и трудностей, устроен он так паршиво.
— Сколько же так стоять?
— Сколько придётся.
В спину прилетает толчок, следом ещё один продвигая меня вперёд. Отодвигаюсь, отец проходит внутрь, смотрит на меня и качает головой. Трезвый, движения плавные, а в глазах осознанность. Прохожу за ним, останавливаюсь рядом с диваном, не решаясь, присесть рядом.
— Так, — руки он упирает в бока и встаёт перед бабушкой, — это твоя внучка, фотографии в шкафу, вон там. — указывает пальцем на нижний ящик.
— Кто? — бабушка смотрит на него, как на дурака.
— Ай, — протягивает и отмахивается.
Он вальяжно проходится на кухню, достает их духовки пирог и откусывает. Выглядит он ещё лучше, энергичный, с блеском в глазах, в идеально выглаженной рубашке с коротким рукавом. Только бы так было всегда.
— Надо сервис восстанавливать, будешь у меня экономистом, графики чертить, деньги считать, что они ещё делают. — отец наливает себе чай, возвращается в комнату и предается мечтам. — С мужиками договорился, с ремонтом помогут, техника наживётся со временем, пока по старинке. Ты мне машину только верни.
Мнусь, а что мне терять? Тайное берёт тенденцию раскрываться, нужно поспевать.
— Меня отчислили и машину не верну.
— Что сказала? — давится, бабушка стучит по его спине, что есть силы, на что он аж сжимается и отсаживается на край.
Лицо отца краснеет, прокашливается и делает глоток чай. Глаза его двумя блюдцами смотрят на меня, на лбу проступает пот.
— А что не услышал? — грубо звучит, он все-таки делает первый шаг, и моя язвительность прямо говоря не к месту, сменяю тон. — Рада, что у тебя хорошее настроение, ты выглядишь очень хорошо, оставайся, пожалуйста, таким.