«С тех пор, как растаял снег, начались бесконечные дожди… Од поднялась как никогда. И этот грязный поток мне приходится переходить даже с некоторым страхом, хотя новый мост построен так, что внушает доверие. Но все же, когда я иду из Бурга в Сите, то у меня душа уходит в пятки, чувствуя дрожание арок моста. Я ненавижу этот переход на другой берег. Даже растущий на мосту каштан трясется, как взбесившийся баран. Но на другом берегу, еще не доходя до Сите, я увидел, что не зря пришел заранее. Там уже собралась толпа. Мне оставалось только следовать за этой толпой, под укреплениями, поднимаясь вверх по Од, в направлении, противоположном Муру, пройти остров с королевской мельницей, по песчаной косе, до того места, где сжигают еретиков. Было уже после полудня, дождь закончился, но ледяной ветер Серс дул с Монтань Нуар, студя мне голову, срывая капюшон и леденя кости. Мне отвратителен этот промозглый месяц март в Каркассоне. В следующем году нужно будет словить удачу за хвост и отправиться поближе к морю, хотя кажется, архиепископ Нарбонны не любит нищих… Но может быть, ветер сегодня и принесет какую–то пользу. По меньшей мере, можно рассчитывать, что он раздует пламя.
Кто–то хлопнул меня по плечу. Это, конечно же, старый добрый Аструк. Нас, нищих, принадлежащих к братству нищих, не так уж много в Каркассоне. И он пришел поглядеть на казнь, и он также. Я видел, что его глаза возбужденно блестят под густыми, кустистыми бровями. Он устроился на краю парапета, прямо под барбаканом. Здесь было ветрено и сыро, но это было лучшее место, с которого все видно. Каким чудом провидение привело нас первыми к этому месту, где можно было даже опереть на что–то спину? Ветер здесь был еще более ледяным, чем обычно, но зато сверху и в самом деле можно было рассмотреть все. И кипящую Од, и огромную башню Мура, которая, казалось, отступала под бешеным натиском течения. Между Муром и нами был почерневший песчаный берег, и это широкое пространство было окружено вооруженными солдатами. И посередине возвышались два черных столба, заваленные кучей хвороста и дров. Все было готово к представлению.
Я следил за битой дорогой, которая вела из ворот Од, и, оставляя справа барбакан, шла прямо к черным владениям Инквизиции: Муру с узниками и берегу для костров. И когда процессия спустилась, наконец, вниз, и прошла прямо перед нами, как мы и ожидали, я был удивлен. Удивлен, потому что узников было намного больше, чем я полагал. Я видел, как продефелировал добрый десяток доминиканцев, пронесли крест, проследовали вооруженные солдаты и даже конные рыцари. И все остальные представители власти тоже были здесь. Сам инквизитор, сенешаль, прево и коннентабль Сите, консулы города, братства Бурга, декан епископского капитула, главы цехов. И посреди доминиканцев и солдат виднелись бледные лица людей, которых тянули и толкали в спины. И я насчитал их столько, сколько пальцев на моей руке. Пятеро, их было пятеро! Я повернулся к Аструку, который всегда все знал.
Первым шел человек, казавшийся очень молодым, и его полутащили, полунесли. Говорили, что он едва может ходить. Он тяжело припадал на левую ногу и хромал при каждом шаге. Но по–видимому, это было его единственной слабостью. Аструк ткнул меня в бок кулаком. Конечно же, это он, сын нотариуса, еретический дьявол! Настоящий еретик, добрый человек, как они говорят, я впервые видел такого. Но он совсем не был похож на дьявола, а скорее, на больного мальчика с поврежденной ногой. Я был разочарован. За ним шла женщина. Она казалась высокой и худой. Вооруженный человек тянул ее за веревку, которой были связаны ее руки, а другой толкал ее в спину. Но она все же шла сама и держалась на ногах. А позади нее я увидел еще троих мужчин, которых солдаты толкали так, что они натыкались друг на дружку.
— Слушай, — сказал Аструк себе в бороду. — Женщина — это вновь впавшая в ересь. Она тоже из графства Фуа. Она жительница Алайрака. Насколько я знаю, ее зовут Гильельма Кристоль. Ее должны сжечь вместе с этим юным дьяволом. Два столба и хворост, это для них, это понятно. А вот остальных троих я не знаю…
Тем временем все шло своим чередом. Сначала сына нотариуса, а потом вновь впавшую в ересь привязали к столбам и наложили вокруг них огромную кучу хвороста. Не видно было, достигает эта куча им до груди или до подбородка. Вооруженные люди оттеснили толпу. Наступила выразительная тишина. По–моему, я слышал крики ненависти и проклятия, но ничего особенного не случилось. Солдаты встали в кордон вокруг костров и злобно смотрели на толпу. Важные люди собрались отдельно — клирики, светские люди, богатые горожане и офицеры стояли в первых рядах, между толпой и солдатами. Но вот конный сержант, не обращая внимания на этих важных людей, поставил прямо у них под носом остальных троих узников, рискуя тем самым закрыть от них все зрелище. Их, этих троих, поставили прямо перед кострами. Чтобы ничто не укрылось от их взглядов, и чтобы жар и искры костра падали им на лицо и волосы. К каждому из троих приставили персонального стражника, который держал их за руки, и следил, чтобы они не могли даже отвернуть голову.