— Я понял, — сказал Аструк. — Это друзья еретика. — Их, скорее всего, поймали вместе с ним, но его сжигают в большой спешке, а они ведь не объявляли голодовку. Инквизитор хочет увериться в том, что они увидят все представление вблизи, чтобы ужаснуть их. И возможно, им придет в голову идея о сотрудничестве. Я не знаю, но он, вероятно, рассчитывает, что они пожелают спасти свою шкуру, обратятся и выдадут остальных…
То, что произошло потом, вовсе не было хорошим. Вряд ли я буду очень гордиться тем, что пришел сюда. На что я надеялся? Я не видел никакого дьявола. Ни в огне, ни в дыму, нигде. И не произошло ни чуда, ни чего–то сверхъестественного. Этот еретик сгорел так же, как и та женщина, как любой другой человек. На какой–то миг мне показалось только, что он вообще не будет кричать. Эта женщина из Алайрака, вновь впавшая в ересь, она так долго кричала и выла, как всякая умирающая женщина. Пока не превратилась в горелое мясо. А юного дьявола, сына нотариуса, я вообще не слышал. Но, в тот момент, я и не смотрел на них. Это слишком ужасно, эти черные, извивающиеся тела, эти лишенные волос, уже ни на что не похожие головы, эти открытые, задыхающиеся, вопящие рты, адское дыхание дыма. Я отвернул голову. И тогда я, наконец, услышал. Но это был не настоящий крик, нет, скорее, это было похоже на глубокий вздох, такой глухой жуткий стон, словно он исходил из моей собственной утробы. Но это был он, пожираемый огнем. Я услышал: «Отче!»
Снова Аструк ткнул меня в бок. Смотри!
В толпе возникло движение, раздались крики, люди толкались. Я увидел растерянных солдат, окаменевшие от страха лица важных горожан. А возле костров не было уже ни одного человека, их поглотила толпа. Они сбежали! Трое мужчин, трое других еретиков, осужденных на то, чтобы смотреть, как поджаривают их друзей. Они исчезли в толпе, за Муром. Конечно же, они уйдут на юг, поднимутся вдоль Од, по песку и трясинам, проложат себе дорогу по лугам и лесам, одним словом, сделают все, чтобы покинуть Каркассон. И я хорошо видел, что толпа делала все, что можно, чтобы задержать солдат. В глубине души я радовался, хотел этого всем сердцем, и хотя я не говорил ни слова, все же почувствовал облегчение. И тогда я тоже хлопнул по плечу старого Аструка, и видел, что и он радуется. Я вновь посмотрел на два костра, но там все уже казалось черным и недвижным за гудящей завесой огня. Я спрыгнул с парапета, расталкивая людей, которые обменивались многозначительными улыбками, потом поднялся на мост. Словно эти трое сговорились бежать, когда будут умирать остальные двое. Но я слишком замерз. Мне надо было побыть одному, чтобы подумать.
Какого отца призывал, умирая, этот юный еретик? Своего родного отца, еретика, старого нотариуса графа де Фуа? Думаю, что да, но меня ужасает мысль, что ведь и он так же молился Богу — Отцу, как и христиане в храмах».
ГЛАВА 50
АПРЕЛЬ 1309 ГОДА. ВЕРЛЬЯК НА ТЕСКУ
Ты, Пейре Бернье из Верден (…), пребывая почти три года в бегах, ты был пойман в третий раз, и подобно тому, как собака возвращается к своей блевотине, ты не побоялся вернуться к своим старым прегрешениям, не страшась даже Суда Божьего (…) и ты вновь впал в ересь, от которой прежде справедливо отрекся…
Старший, Пейре Отье, пребывая в Верльяке, узнал о смерти на костре своего сына Жаума из уст доброго человека Пейре Санса, который принес эту жуткую весть брату во Христе и самому верному другу. Старый проповедник в это время обучал неофита Санса Меркадье в безопасных стенах каммас Бертрана Саллес, на берегу реки Теску. Он тяжело поднялся, потом упал на колени и надолго замкнулся в немой молитве, а его синий взгляд, казалось, угас.
Наконец он повернулся к своему старому другу, который, прикрыв глаза, коленопреклоненный, молился вместе с ним, а подле них стояли потрясенные послушники, и сказал:
— Сын мой по плоти вернулся в свою небесную отчизну. Он воссоединился со своим истинным Отцом. Но в этом мире Церковь наша утратила доброго христианина. Если Бог так захочет, другие придут, чтобы заменить его и спасать души всех живущих.