Мир отныне сужался и сжимался вокруг опустошенной и одинокой Гильельмы и добрых людей. И всё в ней призывало Берната. Как следовать без него по дороге, на которую она ступила вместе с ним?
И когда свет этого майского вечера стал понемногу гаснуть, а из дома раздались звавшие ее голоса, Гильельма, сидя на заднем дворе, закрыв глаза, пыталась раствориться, как это часто приходилось ей делать раньше, во взгляде Берната. В его глазах — диких, необозримых и печальных, как море, радостных и черных, как свет в дальней ночи, зовущих ее и вмещающих весь ее мир. Настанет ли когда–нибудь миг, когда она откроет глаза и увидит склоненное над ней лицо Берната? Почему она не может больше обнять его за плечи? Но она открыла глаза, покорившись реальности, поднялась и медленно пошла по направлению к низеньким домикам из обожженной глины. Призывая в памяти свой исчезнувший мир, она сознательно избегала вспоминать о своем брате Пейре Маури, великом пастухе, занимавшем в ее мире такое почетное место. Придет ли он снова, если она позовет его? Но, увы, ей нельзя больше его звать. Он, который однажды привел ее к Бернату, сможет ли теперь он привести Берната к ней? Она думала о Фенуийиде, об этих скотоводах из Планезе, братьях Андрю, о которых говорили ей родители. Может быть там, у них, она сможет встретить Пейре. А Пейре поможет ей найти Берната. А если Бернат уже в дороге, возвращается, чтобы найти ее? Гильельма будет ждать, ждать середины лета, чтобы дать ему время придти. Но потом, если так ничего и не случиться, она одна уйдет искать Берната и обоих добрых людей.
Гийом и Арнот Меркадье вернулись из Тулузы только через два дня. Они были сломлены. Они говорили, что перед тем, как вернуться в Бельвез, заходили еще в Борн, к своей матери, чтобы оставить там младшего брата, этого бедного подростка Жаума, у которого на одежде уже был нашит крест из желтой ткани. Они оставили его дома, бледного и больного, полностью раздавленного. Он не мог вынести того, что видел. Как сжигали Пейре Бернье. Да и они сами, эти здоровые рыжие весельчаки, сильные и умелые мужчины, битые и обтесанные жизнью, знающие все ее гримасы и жестокости, они тоже прибыли из Тулузы, отмеченные печатью такого ужаса, который, наверное, не покинет их никогда. Они были под жутким впечатлением торжественного Сермон, собравшего толпу перед инквизитором и его помощниками, спектакля, разыгравшегося перед старым кладбищем у Сен — Этьен. Там они видели десятки и десятки обвиняемых, принужденных отречься, живых, осужденных на ношение крестов и на Мур, и мертвых, осужденных на эксгумацию. Пейре Бернье выслушал из уст Бернарда Ги приговор, предающий его, как вновь впавшего в ересь, в руки светской власти. Казнь состоялась на том же месте, на следующий день, и братья Меркадье решили остаться в Тулузе, чтобы быть в толпе возле эшафота, чтобы поддержать братским сочувствием старого друга и товарища в его последнем испытании. И среди незнакомых лиц осужденный, взойдя на костер, распознал бледные, исполненные боли и муки лица братьев Меркадье из Борна. И он смотрел на них, держась за этот последний знак дружеского присутствия.
Пейре Бернье, большой Пейре, любивший ходить семимильными шагами, которому известны были все дороги от Италии до Гаскони, от Сабартес до Кверси, Пейре с его приятным лицом и доброй улыбкой, всегда такой заботливый, преданный, готовый помочь, неутомимый проводник, доверенный посланец. Бесстрашный и верный Пейре умер с большим мужеством, если эти слова могут придать хоть какой–то смысл случившемуся с ним ужасу. Но он умер в невыносимых, непростительных муках. Остановившийся взгляд Гийома Меркадье зажегся огнем ненависти, он пылал гневом. Он стал кричать. Клирики Римские — злодеи, говорил он, их Церковь сдирает шкуру, а их Инквизиция пытает и превращает людей в пепел! Они хуже, чем волки, потому как волки пожирают овец не из ненависти, не из желания причинить им страдания, а от голода.
Теперь на суровом лице Гийома Меркадье отражались отвращение, презрение и горестная безнадежность, которую ничто не могло утешить. Его брат Арнот опустил голову. Добрый человек Пейре Санс смотрел на них, не говоря ни слова. Он страдал вместе с ними и знал, что эти верующие, которые, дрожа и плача, собрались вокруг него, находятся в полной растерянности, что в их сердца вошел ужас, а вместе с ним и ненависть. Но Пейре Бернье уже больше не страдает. Кто бы мог сомневаться в том, что Бог его простил? Добрый человек, печально улыбаясь, ласково, почти нежно поднял руку. Он благословил всех, он призвал к миру. Он благословил рыжих измученных посланников и терзаемых сомнениями верующих, благословил стоявших в слезах Арноду Дюран и Гильельму Маури. Благословил своего ученика Пейре Фильса, бледного от страха, легко положил руку на его плечо. И громким голосом, трижды, произнес святую молитву Отче Наш, молитву добрых христиан к Отцу Небесному, которой Христос научил Своих апостолов.