Я чувствовала, что слезы ручьем текут из глаз. Я понимала, чего он от меня хочет, но всё же спросила:
— Но… в чём я должна исповедаться?
— В отвратительном преступлении, которое, словно проказа, распространилась по миру и наносит оскорбление чести Божьей. В ереси. Но в Вашем случае болезнь не является неизлечимой, если Вы сознаетесь и по своей воле искренне раскаетесь. Если Вы просто будете готовы говорить правду о себе и других. Если Вы просто будете отвечать на мои вопросы добровольно и чистосердечно. Гильельма, в начале признайтесь, где и у кого Вы встречали еретиков, и каких именно.
Я просто ослепла от слез. Я резко выпрямилась:
— Те, кого Вы называете еретиками, это добрые христиане!
Я видела, как этот одетый в черно–белую доминиканскую рясу человек, стоявший напротив меня, снова сел в своё кресло. Он вздохнул и снова протянул мне книгу Евангелий.
— Гильельма Маури, поймите, что Вас обманули. Вы такая молодая, Вы — женщина, слабая и невежественная. Змеиные языки, вероломные духи, сыны тьмы и погибели — Вам кажется, что они не делали никакого зла, но их сладкие и лживые речи испортили Ваше сердце. Посмотрите же, кем они есть на самом деле, те, кого Вы так почитаете. Фальшивые доктора, фальшивые апостолы, они отступают перед силой и могуществом нашей святой католической Церкви, апостольской и Римской. И теперь один за другим, по воле Божией, они оказываются во власти святой Инквизиции, и теперь оплакивают свой позор. А самый старший среди них, их глава и ересиарх, этот нотариус графа де Фуа по имени Пейре Отье, который, не будучи ни монахом, ни священником, претендовал на спасение душ, недавно отрекся от своих богомерзких доктрин перед Монсеньором епископом и народом, собравшимся перед кафедральным собором Тулузы.
Я не хотела больше ничего слушать. Я бросилась к нему и закричала:
— Это неправда!!!
Помощник инквизитора отвернулся от меня и с горечью в голосе бросил схватившему меня стражнику:
— Уведите ее.
Когда человек за моей спиной, тяжело дыша, заламывал мне руки, чтобы снова связать их, меня одновременно охватили какое–то странное отчаяние, отвращение и бунт. Какое право имеют эти злые, холодные люди причинять боль моему телу и страдания моему сердцу? Я не хотела их видеть, не хотела иметь с ними ничего общего. Я не хотела оставаться с ними. Всё, что мне нужно — это слушать слова жизни и света, слова добрых людей, в которых не было ненависти. Мессер Пейре, отец мой! Но я только стонала, стиснув зубы, а доминиканец заговорил снова, и теперь в его голосе слышались стальные нотки:
— Гильельма Маури, внемлите мне и не отягощайте свою участь. Не упускайте последнего шанса, который дается Вам, чтобы спасти свою душу и пощадить свое тело. Вы должны понять, что стоите перед лицом святой Церкви, и всякое оскорбление Церкви является оскорблением самого Бога. Показывая нам, что Вы бунтуете против наших братских уговоров, Вы теряете возможность получить прощение Божье и наше. Подумайте об этом, хорошенько подумайте.
Стражник подтолкнул меня к выходу, а я всё слышала голос доминиканца, раздававшийся мне вдогонку:
— Гильельма Маури, я не советую Вам ничего отрицать, поскольку у нас есть многочисленные свидетельства против Вас. Подумайте, хорошенько подумайте, и я надеюсь, что Вы придете к раскаянию с искренним сердцем.