Я надеюсь на то, что он сумел бежать, Гийом Меркадье. Мы отошли еще не очень далеко по дороге на Буиллак, когда возле каммас Перина Мауреля появились солдаты. Я ушла вперед, оставив позади обоих мужчин и старую лошадь. Я должна была предупредить Гильельму Сартр, дочь Мессера Пейре Отье, что мы прибудем к ней с ее отцом, и хотим остановиться у нее, если она позволит, или, может, покажет нам более безопасное место. И что завтра мы продолжим путь в Гасконь, во Флёранс, потому что Старший сказал, что у него там есть друзья. Я как раз говорила с дамой Гильельмой, когда раздались крики, и в деревню ворвались солдаты. Они ехали прямо к дому Сартров. Я бросилась бежать. Никто из них меня не видел, а я спряталась в ближайших зарослях. Я не знаю, арестовали ли они Гильельму и Раймонда Сартров. Я знаю только, что мне довелось увидеть Старшего, Мессера Пейре, сидящего на старой лошади меж двух солдат, в этом своём голубом камзоле, слишком большом для него; капюшон скрывал его лицо, руки были связаны, а плечи сгорблены, и мне казалось, что он молился. Я также видела обоих братьев–вальденсов, Перрина и Арнота Маурелей, и их жен, добрых верующих. Они все были привязаны к стременам лошадей солдат. Я не видела среди них Гийома Меркадье. Я надеюсь, что ему удалось бежать. Но я видела арестованного Старшего, и добрых верующих, и друзей, а я пряталась в этих зарослях, защищавших меня от взоров, и заливалась слезами.
Я не помню, как долго шла обратно, ломая руки в отчаянии, как пришла к Боне Думенк. Я шла ночью, избегая городков и деревень, я почти ничего не ела. Я сделала небольшой крюк на север, чтобы кое–кого предупредить. На второй день я пришла в Верльяк, где встретилась с Пейре де Клайраком, братом Кастелляны. Он очень испугался, когда я постучалась в двери, но, услышав, какие ужасные новости я принесла, тут же ринулся в Монклер, в Кверси, чтобы предупредить доброго человека Пейре Санса. Бог так захотел, чтобы добрый христианин сразу же нашел другое безопасное убежище. Мессер Пейре говорил нам еще до своего ареста, что когда он придёт во Флёранс, нам следует как можно скорее найти его друга Пейре Санса и привести к нему. И что, если Бог так захочет, им обоим удастся восстановить Церковь, начиная с Гаскони, для всех их братьев и для всех добрых верующих.
Пейре де Ла Гарде и его ученик Пейре Фильс, и Санс Меркадье. Смогут ли они теперь скрыться? И Гийом из Акса, брат Старшего? И все остальные. Я не переставала повторять их имена, чтобы хоть немного утешиться. Андрю де Праде. Амиель де Перль. Арнот Марти. Рамонет Фабре из Кустауссы. И тут меня пронзила острая боль. Ведь были еще Фелип де Талайрак и Гийом Белибаст. Где же Бернат, Бернат?!
Меня привели и поставили перед Монсеньором Бернардом Ги. Братом Бернардом, как он сказал. Я не ела ничего четыре дня. Была грязной, изможденной, но всё же дрожала от гнева. И когда я смотрела в лицо инквизитору, этот гнев только усиливался. И гнев мой был таким, что я не чувствовала больше страха. Я смотрела прямо в холеное лицо этого хорошо откормленного человека, имевшее, однако, какой–то болезненный цвет. Очень маленькие глазки почти вылезали из орбит. Он не казался злым, несмотря на суровое выражение, которое придавал своему лицу. Но это именно он послал Понса Амиеля, и Фелипу де Тунис, и Пейре Бернье на смерть в огне.
Я хуже понимала его слова, чем речь его молодого помощника. Он тоже говорил медленно, цедя и разделяя слова. Но он плохо знал здешний язык. Потом он забылся и стал говорить со мной по–латыни, а один из монахов переводил. У него был красивый и звучный голос, у этого инквизитора, голос напевный и угрожающий, и я боролась с собой, чтобы не поддаться соблазну этого голоса. Этих интонаций отцовских упреков. Этих терпеливых и умиротворенных объяснений и уговоров. Если я откажусь исповедоваться, и если я откажусь признаться во всём, что знаю, то это ничего не даст, потому что факты моей связи с ересью подтверждены, как бы я ни клялась в обратном, многочисленными свидетельствами против меня. И в таком случае мне грозит вечное заточение в Муре. А если я к тому же, из–за своей проклятой гордыни и дьявольского упрямства осмелюсь отказаться раскаяться и просить воссоединения со святой Церковью, апостольской и Римской, то в таком случае, он вынужден будет передать меня в руки светской власти как закоренелую и упорствующую в ереси, дочь тьмы, отлученную и проклятую.
Я отвечала на его вопросы быстро и кратко. Теперь мой гнев был заглушен страхом. Я не пыталась лгать, но скрывала правду. Я сознавалась и изворачивалась. Но ни разу я не сказала, что раскаиваюсь. Он не смог заставить меня это сделать. И я говорила только то, что он и так уже знал. О том, что я пыталась помочь Пейре Отье, еретику, бежать из Бёпуэ. Но я не произнесла имени Гийома Меркадье, потому что надеялась, что на него еще никто не донес. Я говорила коротко, как только можно. Я призналась, что была верующей в еретиков, и была ею всегда, с самого детства. Он спросил меня, не мои ли это мать и отец в таком случае навязали мне эти заразные доктрины еретиков. Я не ответила. Он спросил меня, скольких еретиков я видела, и кому из них я поклонялась. Поскольку я не поняла вопроса, он очень сухо уточнил, что поклоняться — это значит простираться перед ними и просить их благословения. Я ответила, что да, и также, что я ела благословленный ими хлеб и участвовала в их неблагочестивых церемониях, и всячески служила и помогала им. И что я верю, и всегда верила, что они — добрые люди, и добрые христиане, и только они одни могут спасать души.