Он спросил меня, видела ли я, как Раймонд Дюран из Бельвез и его брат Думенк из Рабастен поклонялись еретикам. Я отказалась отвечать. Я также отказалась отвечать о Кастелляне Дюран и о семье Саллез из Верльяк, и о Боне Думенк из Сен — Жан Л’Эрм. Когда он стал настаивать, я просто ответила, что нет, не видела. В то же время, я понимала, что не особенно его и интересую. Он собирал против них, против нас всех свидетельства, где содержались весомые доказательства. А лично я его вообще не интересовала. Он не желал посвящать мне много времени. Во всяком случае, моя судьба была решена, и я для него была всего лишь еще одной верующей в еретиков, одной из многих, долженствующих получить по заслугам. Он смотрел и не видел меня. Всё, чего он хотел — это заставить меня сказать, что я знаю о других добрых людях, до которых он еще не добрался, и не доберется, если Бог так захочет. Но это, к сожалению, от меня не зависит. До Пейре Санса и Санса Меркадье. Кто теперь осмелится защищать их? Кто их спрячет? Я и в самом деле ничего о них не знала. У них было достаточно времени, чтобы покинуть свои убежища в Монклер и в Борне. А если бы я знала, куда именно они отправились, то все равно не сказала бы. Но и он тоже знал, что только теряет со мной время, что от меня ему не будет никакой пользы. Гнев и усталость сделали меня очень нервной. Я ерзала и не могла стоять неподвижно перед ним, как положено. Внезапно он пристально посмотрел на меня своими маленькими холодными глазками. Будто впервые меня увидел.
— Что это у Вас на шее, Гильельма Маури?
Я попыталась закрыть руками грудь, но он позвал стражника. И опять этот человек схватил меня за руки, больно скрутил. Он потянул за длинный шнурок, вытащил кожаное украшение из–под моего несчастного платья. Потом, по знаку инквизитора, сорвал украшение у меня с шеи и поднес к нему.
— Амулет?
Я закусила губу, я попыталась объяснить ему, что это всего лишь сарацинское украшение, которое мой брат принес из Тортозы. Нет. Он ничего не хотел знать. Он держал украшение в руке и ему нужно было подходящее для него объяснение. Я слышала, как он говорит о предрассудках, о колдовстве, о дьяволах и неверных, но не хотела этого слушать.
Когда меня отвели обратно в камеру, я не ощущала даже гнева. Всё во мне словно умерло. Моё сарацинское украшение было так дорого для меня, как средоточие моего сердца. Я знала, что никогда больше не увижу ни моего брата Пейре, пастуха, ни Берната. Всё кончено.
Тем же вечером, когда я, измученная отчаянием, лежала, свернувшись в клубок на соломе, дверь со скрипом открылась. Но это был не стражник. Я увидела высокую фигуру, одетую в доминиканскую рясу. Человек медленно подошел ко мне и склонился надо мной. Когда он заговорил, я узнала его. То был помощник инквизитора.
— Гильельма Маури, я сочувствую Вам, я молюсь за Вас.
Что он от меня хочет?
— Гильельма, Вы такая юная, Вы еще можете спасти свою жизнь. Я умоляю Вас, примите своё покаяние. Вас и так уже признали закоренелой верующей в еретиков. Не дайте увлечь себя гордыне. Я испытываю к Вам братскую жалость.
Его голос был теплым и озабоченным. Я удивила его своим ответом:
— Мои братья в ваших тюрьмах…
— Я буду молиться также и за то, чтобы Ваши братья воссоединились с Церковью.
Моё недоверие немного улетучилось. Я чувствовала, что этот человек не такой уже и злой на самом деле. Я вспомнила слова Мессера Пейре, доброго христианина. Даже души инквизиторов могут быть спасены, придет и такой день. И я понимала, что некоторые из них смогут придти к спасению и получить прощение Божье раньше, чем другие. Вроде бы сломленная накатившим на меня полным отчаянием, я вдруг почувствовала волну радости, исходящую от Отца Небесного, потому что в этой черной безнадежности, затопившей меня до глубины души, я распознала, что и этот человек одарен некоторой добротой.