— Я пришел сказать Вам, — продолжал доминиканец, — что через несколько дней Вас заберут отсюда. Вас переведут в Каркассон, потому что Ваше дело затребовал Брат–инквизитор Монсеньор Жоффре д’Абли. Поскольку Вы родом из Сабартес, то по закону подлежите его юрисдикции, и он желал — до сих пор тщетно — чтобы Вы дали показания перед ним. А в данное время он нуждается в Вас для своего расследования. Он сейчас допрашивает подозреваемых из Монтайю.
Для меня это был еще один удар, и он это почувствовал.
— Гильельма, — повторил он ласково, — я буду молиться изо всех сил, чтобы это новое испытание просветило Вас и привело к искреннему покаянию.
Но я уже хотела, чтобы он ушел. Мне нужно было остаться одной. Его сочувствие не было обманом, но оно было тщетным и направлено впустую, потому что он все равно оставался инквизитором Церкви, которая сдирает шкуру. Мне следовало собраться с мыслями, чтобы направить их по нужному руслу, и иметь возможность помолиться так, как я хочу молиться, как молятся мои братья. И мне не хотелось, чтобы этот доминиканец мешал нам. Отче Святый, Боже правый добрых духом.
ЭПИЛОГИ
1. ДОЧЬ ТЬМЫ. КАРКАССОН, ЗИМА 1309 ГОДА.
Поскольку в ходе законного расследования, и путем показаний и свидетельств присягнувших, мы обнаружили, что в доме Раймонда Дюрана, в Бельвез (…), Пейре Санс из Ла Гарде стал еретиком и был принят в проклятую еретическую секту еретиком Пейре Отье (…), мы произносим наш окончательный приговор и требуем, чтобы означенный дом был разрушен до основания, и чтобы здесь больше не было никакого человеческого жилища или ограды, но чтобы это место всегда оставалось незаселенным, покинутым и заброшенным, и чтобы это оседлие вероломства с этой поры стало свалкой грязи и мусора…
Бернард Ги. Приговор разрушения дома в Бельвез (Пасха 1310 года)
Гильельма Маури из Монтайю прибыла в Каркассон под конец октября месяца 1309 года. Поливаемый дождем хмурый город с высокими башнями показался на горизонте, словно угрожающее марево. Потом он закрыл весь горизонт. Гильельма знала, что она больше никогда не увидит другого горизонта. Она могла какое–то время еще надеяться бежать, но на чем была основана эта надежда? Власть Инквизиции, ее оковы, ее железные двери, ее каменные своды, ее вооруженная стража и бдительные доминиканцы — исхудавшая двадцатилетняя девушка, больная и измученная, не смогла бы ускользнуть от них. Беглянка из–за ереси, подруга и посланница еретиков не сможет скрыться от допросов, приговора и осуждения Римского инквизитора. Гильельма не хотела и не могла выпрашивать у них подобие жизни, хлеб скорби и воду страданий. Не хотела платить отречением и выдачей других за эту смехотворную отстрочку.
Ее предоставили в распоряжение Монсеньора Жоффре д’Абли, инквизитора еретических извращений, ответственного за Каркассон. Ее привели в Дом Инквизиции, расположенный в особом монашеском квартале верхнего города, за кафедральным собором Сен — Назар, где активно шли шумные строительные работы по его расширению и украшению. Рядом было старое кладбище, где оглашали приговоры, епископская башня и городские стены. Возвышаясь над просторной равниной над берегами Од, а также над мрачными строениями Мура и песчаной косой, где сжигали еретиков, Дом Инквизиции имел собственную башню, каменные залы, свои лестницы и застенки. Окруженная стражниками, Гильельма могла взглянуть вдаль разве что, когда стена поворачивала. Она видела Монреаль, силуэт которого то появлялся, то исчезал в разрывах туч и клочьев тумана. И белый свет Пиренеев на юге.
Монсеньор Жоффре д’Абли вызвал ее для дачи показаний на следующий день, в залу для прослушиваний Дома Инквизиции. Он величественно сидел в высоком кресле из блестящего дерева, одетый в мрачные одежды своего ордена, со сверкающим крестом на груди. Рядом с ним были двое братьев из городского доминиканского монастыря, нотариус и переводчик. Одинокая и беззащитная посреди них, убитая горем, заморенная голодом и дрожащая, Гильельма чувствовала себя грязной и жалкой. Пока ее переводили из Тулузы в Каркассон, она воспользовалась остановкой в Лаурагэ и испросила позволения немного помыться в заплаве на берегу Фресквель. Но теперь она стояла здесь, а ее старое платье, надетое прямо на мокрое тело, прилипло к нему, облепляя худые ребра, а волосы, неровно обкорнанные на уровне лопаток и висящие космами, были плохо прикрыты ошметками вуали. И гнев опять возвращался к ней.