Для меня, пастуха, тоже существовали свои привилегии — иногда спокойно оставить своих товарищей и собак и спуститься в город на несколько часов или несколько дней. Обычно, пропадая месяцами в горах, не встречаешь ни одной живой души, кроме сурков, волков и иногда медведей. Как бы там ни было, бывают времена, когда хозяин или его слуга приносят нам оливковое масло и вино, поглядывая заодно, не дозрели ли сыры. Весной на ярмарке в Пючсерда я попробовал наняться к Раймонду Борсеру, у которого была лучшая отара во всей Сердани. Это недоверчивый человек, крепко держащийся за свое добро. Он долго ко мне присматривался, прежде чем согласиться. Думаю, что как пастух, я бы удовлетворил и более требовательного хозяина. Мои товарищи, которые лучше разбираются в людях, открыли мне искреннюю причину возникших передо мной препятствий. Раймонд Борсер ни в коем случае не желал скомпрометировать себя, связавшись с беглецом из–за ереси. С тем, из–за кого приходит Несчастье. Их тут много стало, таких, в Пючсерда, после того, как Инквизиция порезвилась в графстве Фуа. Одних только беглецов из Монтайю здесь хватало — я уже повстречал тут Гийома Маурса и Гийома Бэйля.
Он был озабочен слухами обо мне, Раймонд Борсер, вернувшись с ярмарки в Аксе. Сказал, что говорил обо мне с Бертомью Буррелем, и что последний не скупился на похвалы в мой адрес. Говорил, что я был и остаюсь хорошим пастухом, человеком, которому можно доверять. Но, увы, моя фамилия неблагополучна. Бертомью поразил его заявлением, что почти все члены моей семьи были арестованы в Монтайю за ересь год или два назад. Отец, Раймонд Маури, мать, братья Гийом и Раймонд, и сестра Гильельма.
Я прикусил язык. Я не сказал ему ни обо всех ужасах, ни о том, как этих несчастных привели в Каркассон, ни о том, как мой брат Бернат Маури поднялся ко мне в горы, чтобы предупредить меня о том, что все наши бедные пожитки конфискованы, дом разрушен и сожжен, а отец и мать, в ожидании приговора, вынуждены просить милостыню, чтобы выжить. Я не сказал, что передал брату для помощи родителям шестьдесят больших турнусов серебром. Что, через несколько месяцев после этого, мои отец и мать вернулись в Каркассон для принятия своего приговора, и были осуждены: он — на ношение креста, она — на вечное заточение. Он, Раймонд Борсер, смотрел на меня сурово и хитро, и требовал, чтобы я сказал, или я тоже разделял ужасные ошибки моих родичей. Я уверил его, что нет. Что я покинул Монтайю, будучи еще подростком, и с тех пор нанимался пастухом и никогда не впутывался в эти подозрительные истории с еретиками. Я думаю, что он мне поверил, потому что согласился, чтобы я работал у него пастухом до конца нашего договора. То есть, до дня святого Михаила. Я, Пейре Маури, увязший по самую шею в историях с еретиками, начиная с моего пребывания в Арке, беглец из–за ереси, вызванный явиться и предстать перед Инквизицией в сентябре 1309 года, отказавшийся явиться и заочно отлученный.
Конечно, этим вечером, когда я явился к нему и заявил, что хочу взять у него немного вина, и что я вернусь в горы завтра утром, я не сказал ему, Раймонду Борсеру, на кого я на самом деле наткнулся, и с кем я хочу провести время. Или, скорее, кто наткнулся на меня.
Я покинул пастбище ранним утром, когда еще не занялся день, чтобы спуститься в Пючсерда. Был день ярмарки. Мне хотелось увидеть мир, пообщаться с людьми, может быть, услышать новости. Но под предлогом того, что мне нужно заменить кремень для огнива и приобрести новые потроха для сыров, я просто хотел испытать некоторую толику счастья, затерявшись в беззаботной толпе. Я поспешил на площадь возле большой церкви Богоматери. Солнце стояло уже высоко; я наблюдал за каменщиками, работавшими над расширением красивого входа в церковь. Они говорили с чужим акцентом. Я стоял и думал, что мне следует в полной мере насладиться своим пребыванием в Пючсерда, потому что я вряд ли смогу надолго остаться в Сердани. Здесь я был не так уж далеко от Сабартес. Я не хотел слишком удаляться от дома, предпочитая ходить где–то рядом, на меже, у родных границ, чтобы всегда быит в курсе, чего мне бояться, и на что надеяться. Но теперь? Что будет, когда Бертомью Буррель расскажет всему Аксу, что я совсем недалеко, в Пючсерда? Когда кончится сезон, лучше и, без сомнения, осмотрительнее, будет пойти на низинные земли, дальше к югу. И когда я предавался этим размышлениям, кто–то схватил меня сзади. На какой–то миг я очень испугался. А тот человек стал смеяться. Это был странный смех, немного неприятный. Мне показалось, что я попал в ловушку. Чьи–то руки схватили меня за плечи и сжали их. Я сделал предупредительный жест, положив руку на посох. Пейре Маури! Здравствуй, Пейре! Я обернулся и посмотрел ему в лицо. Это был он. Бернат Белибаст. Он тут же прекратил смеяться.