— Да ладно, я не так уж тебя скомпрометирую, — сказал он. — Не бойся ничего. Никто здесь меня еще не знает. Я только недавно прибыл в город, вместе с Пейре Изаура. Хотим наняться жнецами в долину Сегре.
Теперь уже я схватил его за плечи, обнял. Бернат. Я никогда не видел его таким худым. Его лицо и руки почернели от солнца, глаза казались огромными, а борода закрывала всё лицо. Я никогда не видел у него такого взгляда. Как будто его снедал какой–то внутренний огонь. И этот резкий смех. Я всматривался в него. Он был довольно прилично одет — синяя, немного поношенная рубаха, рукава засучены почти до плеч. Кожаные шнурки развязаны на груди. Штаны из серого полотна закатаны до колен. Волосы завязаны узлом на затылке, по его обыкновению. Длинные пряди падают на лоб. Он казался не нищим, но очень усталым и изможденным. Бернат!
Я пошел к Раймонду Борсеру и предупредил его, что до завтра я не вернусь на пастбище. Этот вечер, эту ночь я должен посвятить своему старому другу, которого я встретил.
Прежде всего, я отвел его поесть в одну знакомую харчевню, и там мы прикончили хороший кусок копченой свинины, которую я купил на рынке, и заели его вкусным рагу хозяйки. У меня еще был с собой целый сыр, который я вначале хотел отдать Раймонду Борсеру. Бернат, по всей видимости, был страшно голоден. А потом мы устроились на ночь на сеновале возле дома. Нам нужно было столько сказать друг другу. Он рвался сказать. А я хотел знать. Он столько видел, столько пережил. Он хотел говорить. Я не знал, сможем ли мы поговорить о моей младшей сестре Гильельме. Ночь была ясная, в величавом сиянии звезд, обдуваемая свежим ветерком, как это всегда бывает летом в Сердани; а моя фляга была полна хорошего и не очень крепкого вина.
Нас окружали запахи лета и стрекот ночных сверчков. Не хватало только нежного кваканья лягушек. Бернат лежал на соломе лицом вверх. Он говорил и говорил, и когда у него пересыхало в горле, он пил вино долгими глотками. А я всё расспрашивал его. Я не видел его с того самого момента, когда встретился с ним и его товарищами, и показал им брод через реку, между Расигуэрес и Турнефорт, в Фенуийиде. Это было в апреле 1309 года. С тех пор прошло уже больше двух лет. Они бежали из Каркассона. Бернат, его брат Гийом, и Фелип де Кустаусса, добрый человек. И тогда у них тоже, у всех троих, был опустошенный, сожженный каким–то внутренним огнем взгляд, потому что им довелось увидеть костер, на котором погиб Жаум Отье.
Возможно, я должен был оставить свою маленькую отару, и пойти с ними через брод. Они, конечно же, пошли дальше, на юг. Они пересекли Руссильон, Альбере, и остановились в графстве Ампуриас. Там, у самого моря, в Торроэлла де Монгри, маленькой рыбацкой деревне, они встретили беженцев из Сабартес. Двоих братьев Марти из Юнак, братьев доброго человека Арнота Марти, сына главного кузнеца, и одну из его сестер, Раймонду, бывшую замужем за вдовцом из Тараскона, Арнотом Пикьером. Они трое бежали, получив вызов явиться к инквизитору. А бедный Арнот Пикьер был слишком стар и осторожен, чтобы очертя голову пускаться в дорогу. Теперь он понял, что эта осторожность привела его прямо в Мур.
Они оставались в Торроэлле несколько недель: беженцы были счастливы, что могут пользоваться присутствием двоих добрых людей. Но Берната грызли мысли о верующих и Церкви, оставшихся на родине. И, конечно же, он думал о Гильельме. Он не произнес ее имени, но я и так всё понял. После Пятидесятницы Бернат и Фелип вдвоем пустились в обратный путь; они ушли на север. Их план был таким: оставить доброго человека Гийома Белибаста в Торроэлле де Монгри с беженцами из Юнак, чтобы он собрал как можно больше информации об этой местности. Сами же они хотели выяснить, как дела в Сабартес, в Лаурагэ, Альбижуа, Тулузэ и Кверси; и что самое главное, если еще возможно, встретиться с добрыми христианами, Пейре Отье, Пейре де Ла Гарде и другими. А если дела обернутся слишком плохо, то попробовать — почему бы и нет? — увести их в безопасное место. И увести ее, Гильельму. В Ампурдан, в королевство Валенсию, куда идти легче и не так далеко, как в Италию. Инквизиция Арагона менее ужасна, чем Инквизиция Каркассона или Тулузы.