Я ничего не сказал. Я обнял его напоследок. И так мы стояли и смотрели друг на друга. Потом я было стал уходить, а он крикнул мне вдогонку: Прощай! Я обернулся. Он неподвижно застыл у ворот Пючсерда. Высокий, немного сутулый, худой и смуглый, в старой синей одежде, всё же красиво облегавшей его плечи. Он снова движением головы отбросил назад упавшие на лоб волосы, поднял руку, и то ли помахал ею, то ли протянул ее ко мне. Его красивое, очень смуглое лицо казалось мне умиротворенным. Больше я не видел его живым.
Я вспоминал встречу в день святого Иоанна у входа в церковь Богоматери Бурга в Рабастен. Опасения и радость Гильельмы. Доверчивое и нежное нетерпение Берната. Но Бернат не пришел на условленную встречу возле Богоматери Пючсерда. Там был Пейре Изаура, который сказал мне, со слезами на глазах, что Бернат умирает в больнице для бедных, массивном здании прямо за церковью. Он привел меня туда. И я увидел там своего друга, молчаливого и неподвижного. Его тело лежало, вытянувшись, в углу, нагое, укрытое старой тканью, голова упала на плечо. Пейре Изаура и я, мы сами похоронили его в углу для бедноты, на кладбище Богоматери Пючсерда. Какая–то одетая в черно–белое монахиня отдала мне его пожитки и обувь, которые могли еще пригодиться.
Бернат Белибаст. На заре этого дня, когда мы должны были встретиться, его нашли лежащим у подножия городских укреплений. Он еще дышал. Он умер через несколько часов после того, как его перевезли в больницу, не произнеся ни слова. Его товарищ Пейре Изаура, обнаруживший его умирающим, упал на его тело и горько плакал. Все решили, что это был несчастный случай. Этим прекрасным летним утром я стоял на кладбище в Пючсерда, в самом центре города, и дрожал от холода. Я даже не заботился о том, слушает ли меня Пейре Изаура. Я говорил, но на самом деле, говорил не с ним. Я громко говорил, что я скоро уйду. Уйду, когда окончится летний сезон, на зимние пастбища. Со своими баранами или без них, я пересеку Сьерра де Кади, виднеющуюся на горизонте, я пройду Бергедан, я пойду дорогой в землю Лерида, я наймусь на виноградники в Сервера, и я встречу доброго человека.
Я всё еще говорил с ним, с Бернатом. Я отвечал ему.
Я слишком хорошо понимал, что он не переставал повторять про себя все эти дни, но так и не осмелился сказать. Пейре, ты мне ее доверил. А я не смог защитить ее, как я обещал тебе. Бернат, ты не мог защитить ее, никто не может защитить нас от власти Церкви, которая сдирает шкуру.
Бернат. Мы сделали для нее всё, что могли. Она пошла за нами, она выбрала свою дорогу. Стала дочерью света.
И на могиле Берната, над общей ямой для бедных, я молился так, как молимся мы. Как Бернат и Гильельма, как мой брат Гийом, как наши матери и отцы. Неужели в этом мире больше не осталось добрых людей, которые будут молиться за нас Отцу Небесному — чтобы Он избавил нас от зла? Неужели же мы все умрём без утешения?
Paire sant, Dieu dreiturier …
Отче Святый, Боже Правый… Дай нам познать то, что Ты знаешь. И полюбить то, что Ты любишь.
Фаидит.
1 ноября 2000 г. — 1 мая 2001 г.
ЗАПОЗДАЛЫЕ ОПРАВДАНИЯ
В преддверии эпохи Столетней войны и Черной чумы катары Лангедока потеряли своих последних утешителей.
Жан Дювернуа. Заключение к статье о Пейре Отье (1970 год)
Написание — или скорее приключение — этой книги является плодом тщательного исторического исследования, прежде всего текстов, но также и пейзажей. Но я никогда бы не посмела взяться за такое предприятие, если бы не Жан Дювернуа, проложивший и разровнявший передо мной дорогу, предтеча всех серьезных исследований о катаризме в европейской историографии.