Жан Дювернуа не ограничился огромной работой по изданию и переводу реестра Инквизиции Жака Фурнье, сделав тем самым общедоступными незабываемые трагические и живые диалоги пастухов с инквизитором. Он также глубоко и критически исследовал последние годы истории окситанских катаров, особенно анализируя приговоры Бернарда Ги и публикуя выдержки из них. Без него, без наших давних и бесконечных обменов мнениями, без нашей далекой и радостной дружбы, я бы не осмелилась зайти так далеко (а, может быть, и вообще ни на что не осмелилась).
Но после бессмертной, огромной и немного магической работы Эммануэля Ле Рой Лядюри, маленький непокорный народец Монтайю как бы снова воскрес из мёртвых и определенно зажил своей жизнью, очень конкретной жизнью, начиная с 1975 года. Именно это искусила меня осмелиться и рискнуть переступить порог этих маленьких домиков, вдохнуть их дым, послушать разговоры — громко и шепотом — под горным небом.
Я обнаружила Гильельму Маури в 1988–1992 гг, когда писала книгу «Катарские женщины». И после этого я просто не переставала думать о ней. Я стала всё тщательнее анализировать эти небольшие отрывки текстов, где она представала вначале несчастливой в браке, а потом подругой еретиков. И в этой книге, которую я написала о ней, я попробовала «заполнить» лакуны в ее истории, ставя ее в ситуации, хорошо известные нам из документально подтвержденных историй других людей. И все этапы ее жизни, вся пройденная ею дорога, реконструированы мною как можно более правдоподобно — насколько это вообще возможно.
Самым отважным моим открытием был Бернат Белибаст. Я абсолютно уверена, что Гильельма ушла с ним, и более того, что их отношения носили любовный характер. Такой вывод я сделала из текстов, и это видно как минимум с точки зрения фемининного критического подхода. Но больше мне ничего не известно. Возможно, я несколько преувеличила роль Берната, как проводника Фелипа де Кустаусса в Сабартес, а также катарской Церкви в Альбижуа и Тулузэ. Фактически, нам почти ничего не известно о нем, после того, как он поселился вместе с Гильельмой в Рабастен в июне 1306 года, и до его смерти в расцвете лет летом 1311 года, за исключением короткого упоминания о его присутствии в Торроэле де Монгри с другими беженцами весной 1309 года.
Но я не особенно рисковала, описывая последние дни этой двадцатилетней девушки, которой навсегда останется Гильельма. Несмотря на то, что мы не располагаем ни ее показаниями, ни ее приговором, нам известно, что она никогда не вышла из Мура Каркассона. И никогда больше не появилась в Монтайю. Ее братья, Пейре и Жоан, были живы и давали показания перед инквизитором в 1324 году, но в списке живых узников Мура Каркассона из графства Фуа, составленном в 1312 году, ее уже нет. И нет ни ее брата Гийома, ни ее матери Азалаис. Без сомнения, они умерли в Муре. Описание последних дней Гильельмы и ее брата Гийома и всех этих ужасных вещей, которые с ними происходили, основаны на абсолютно точной информации о последних днях огромного количества узников Инквизиции, подобных им. Хочу заметить, что физические пытки применялись не очень часто, а именно тогда, когда инквизиторы считали нужным «заставить кого–то говорить», когда Инквизиция нуждалась в срочной информации — например, если им нужно было выяснить местопребывание какого–нибудь доброго человека, который был еще на свободе, и схватить его.
Зато нам очень точно известна судьба, вовлечение и конец остальных окружающих обоих романтических героев этой книги храбрых людей (выражение принадлежит Жану Дювернуа, который знает их лучше, чем кто–либо) — мученичество (поскольку только так можно назвать сознательный выбор страшной смерти) последних добрых людей, костер Пейре Бернье, вновь впавшего в ересь, сожжение трупа Жаметты, вечное заточение Бланши де Фергюс и бегство Гийома Фалькета. Нам известно также, что Пейре Маури, хороший пастух, свободно жил, бродя по зимним и летним пастбищам на протяжении десяти лет вместе с таким неоднозначным персонажем, как Гийом Белибаст…
Потому в этой книге есть всё самое главное: все эти слова, все эти речи, которые они произносили, и которые в большинстве случаев я просто переписала из показаний и свидетельств перед Инквизицией, из трактатов и ритуалов катаров и приговоров инквизиторов. Все эти слова, произносимые добрыми людьми — слова, за которые они были замучены; все эти приговоры, звучавшие на самом деле; и слова самой Гильельмы: «С ним — ни живой, ни мёртвой» или «Служить добрым христианам», которые передает ее брат Пейре. Все эти почтительные жесты, которыми приветствовали добрых людей; руки, которыми их обнимали, все эти склоненные головы, вся эта сожженная вера, все эти загубленные жизни.