Назавтра, словно предчувствуя что–то, толстая Эрмессенда надавала Гильельме разнообразных заданий — пойти к колодцу, растопить печь, снова к колодцу, в курятник, на рынок, в сад, почистить сарай от опилок, опять к колодцу. Но Гильельма уже не одна: она прислушивается к тому, что в ней, она говорит с этим и это поддерживает ее. Ей тепло от этого странного присутствия, словно она сама становится этим синим светом. Повсюду, куда бы она ни шла, за ней следовали ее мысли, живые и обновленные. Словно она была уже не здесь. Со стен Ларок д’Ольме она смотрела на юг, на грандиозную панораму гор, на Монсегюр в голубой дымке, угадывая далекие очертания земли д’Айю, скрытые за плато Плантаурель. Вся ее молодость и радость вновь вернулись к ней. Она нашла дорогу, открыла свой путь.
Два дня спустя, в Монтайю, проснувшись поутру, стиснутая между двумя сопевшими в унисон младшими братьями, Жоаном и Арнотом, Гильельма высунула нос из–под одеяла и почувствовала запах овечьего молока. Повеяло горным воздухом, она вновь вдохнула родные ароматы фоганьи и быстро встала, приветствуя мать. Азалаис печально вздохнула и поставила перед ней миску с горячим супом.
— Твой отец ушел еще перед рассветом, — сказала она. — Он отправился в Ларок д’Ольме, чтобы поговорить с твоим мужем. Будет хорошо, если ты вернешься, доченька, и всё будет так, как если бы ничего не случилось. Отец попытается загладить обиду, которую ты причинила… Он понёс туда подарок, ягненка, чтобы смягчить сердце Бертрана Пикьера, и чтобы его семья простила тебя. Он сделает всё возможное, чтобы объяснить, что ты всё еще большой ребенок, и просто скучала по своей матери, сестре, по своей деревне и что именно твой возраст стал причиной такого недопустимого твоего поведения, а не что иное…
Плечи Гильельмы налились свинцом, словно ей на спину легла страшная тяжесть. Значит, отец отказался защищать ее.
— Он не может заставить меня жить с этим человеком! — воскликнула она.
— А что, он должен отпустить тебя бродяжничать по миру, с нищими и ворами, чтобы ты закончила свои дни проституткой в каком–нибудь борделе? — возразила Азалаис. — Потому что если ты хочешь есть, никакого другого выбора у тебя нет. Тебе этого не избежать.
Гильельма встала, уронила свою миску и рванулась к двери, как–будто больше не могла всего этого слышать. Мать загородила ей двери. Всю эту ночь Азалаис припоминала собственную молодость, надежды и сомнения, отзвуки надежд и сомнений бесконечных поколений дочерей и женщин в этом жестоком мире, где бесконечно повторяются тяжкие дни и труды. Всю ночь они с Раймондом Маури обсуждали, как выбраться из ужасного положения и ошибок, которые наделала Гильельма.
— Гильельма, Гильельма, сноси свои несчастья терпеливо, и они улягутся, успокоятся. Мало–помалу ты привыкнешь. Пусть всё идет, как идет. Будь разумной. Следующей весной ты увидишь, как первый ребенок займет твои руки и заполонит сердце! Твое сердце не всегда будет опустошенным, Гильельма. Твой муж сам будет тронут, ты увидишь… Пусть жизнь идет своим чередом.
Гильельма вздохнула:
— Но как же добрые люди, мама…
— Гильельма, я опять прошу тебя, будь терпеливой. Как знать, может быть, то, что всё так сложилось, и к лучшему. Может быть, Инквизиция выдохнется и уйдет в другое место. Но пока что не говори ни слова о добрых людях ни своему мужу, ни его родственникам. Просто будь терпеливой. Но я тебе обещаю, боюсь, что не знаю, когда, но если они придут сюда, или в другое место поблизости, я дам тебе знать, я тебя позову. — Она быстро улыбнулась какой–то ненастоящей улыбкой и добавила. — Ты вот перечишь матери, а все знают, что я просто не в состоянии запретить тебе снова придти к нам в Монтайю!
Гильельма не улыбнулась в ответ. Она не могла представить себе этого будущего, полного скрытности и покорности судьбе. Она не могла представить себе ни на миг будущего, где нашлось бы место Бертрану Пикьеру. Неужто для нее осталось только одно — бродяжничать по миру, как дочь погибели? Она направилась, дрожа, к приоткрытой двери, сняла с деревяного колышка свою шаль, закуталась в нее и выглянула наружу, в хмурую синеву утра. Вот уже, подумала она, я боюсь возвращения своего отца. Ведь пока он не вернется, я смогу остаться здесь еще на один день. Но рано или поздно, он придет. И он будет решать, что мне делать и куда меня вести. Когда отец должен вернуться в Монтайю, завтра?