Какого черта Симону не чешет в паху?
IV. ЛЫСЕНКО
Симон вернулся.
Тихо. Свободно.
Вместе с ним в ложу вошел Николай Лысенко.
Володя обалдел. Не поверил своим глазам. Тот же Николай Лысенко. Корифей. символ.
Отец украинской музыки.
Живая легенда.
И снова возле этой полтавской посредственности.
Володя сидел в тени, пытаясь понять, как это возможно.
— А вы что тут делаете? – вырвалось у него.
Лысенко рассмеялся.
Симон был тогда никому не известным бурсацким мальчишкой, когда Лысенко уже блистал в императорских театрах.
Какого черта?
Те двое опрокинулись несколькими легкими шутками. Говорили о Полтаве. О каком-то "тот" вечере.
Лысенко смеялся. Симон улыбался ответно коротко, сдержанно, искренне.
А Володя чувствовал: он здесь лишний.
Музыка становилась все громче.
Арфа захлебывалась от боли.
Лысенко прощался.
Симон кланялся. Обещал присоединиться к какому-нибудь киевскому театру. Володя не расслышал. И передавать привет какому-нибудь Кошицу.
Кто такой, в жопу, тот Кошиц?
V. ДОНЦОВ
Володю нудило.
То ли от вина.
Или от неспособности убежать и освободиться из этой петли на шее.
Дверь щелкнула. Снова.
И сколько можно?
Очередная старая рожа?
Но нет.
Парень. Стройный. Темный. С взглядом, острым, как лезвие.
Даже зимой он не расплескал свой загар.
Симон поднялся сразу. Улыбнулся широко, тепло.
Начали обниматься.
Тьфу.
– Донцов! Мелитопольская черешня! — радость звучала в голосе Симона.
– Ты меня еще персиком назови! - захохотал Дмитрий. В глазах блеснуло наглое, юношеское.
Володя сжал зубы. Не выдерживал этого смеха, этого легкого подъезда мальчика.
Донцов был младше двух лет. Новенький в партии. Но умел преподносить себя так, словно они с Симоном еще с одного двора.
Они заговорили вполголоса, с улыбками, с тем самым «на полслова», которым ребята переговариваются на улице.
— Свобода начинается с просвещения…
— Запретные издания…
— Перемышль…
– Мир погибнет, а дело останется…
Кивали. Смеялись глазами. Володя сидел сбоку, словно чужой на свадьбе.
Их общность резала его, как нож по сухожилию.
Володя оставался в стороне.
Будто невидимый.
Их единство било его в лицо.
Их общность разрывала грудь.
Каждое слово было заколкой. Каждый взгляд кнутом. По Володе.
На сцене Венера манила.
Святая Эльжбета рыдала.
Сколько в ней этих сопляков?
В голове клокотала густая манная каша. Спирт дер сосудов.
Симон же улыбался.
Приглаживал белокурого чуба.
Кротко. Спокойно. Держал Дмитрия за руку.
Как сокровище какое-то.
Как старший брат, нашедший достойного себе младшего.
Даже не упомянул о Володе.
Для Винниченко Донцов был таким же псевдосоциалистом, как и Симон.
Два павлина с пафосными болтовнями о нации.
Две чертополохи, прилепившиеся к его партии.
Володе стало тепло там, где не нужно.
Еще чуть-чуть и катастрофа.
Лучшее биение, чем позор.
Симон уже его видел.
К остальным.
Но ведь это еще один.
Володя подскочил.
Он больше не мог.
Лучше пусть все получится через кулаки.
Он ударил Дмитрия.
Он даже не отступил.
Только поднял бровь и улыбнулся той самой саркастической острой улыбкой, раздиравшей гордость.
Симон сидел в кресле. Ленивый.
Расслаблен. Холоден.
Равнодушен к драке.
Не интересно.
Даже не шелохнулся.
Только бросил ровно, равнодушным голосом:
— Ни один Харлампиевич не прикажет мне терпеть такое скотство.
Донцов вернулся к Симону:
– Я свои выводы уже сделал. На тебя, Симон, всегда можно рассчитывать. В отличие от... Из меня, как всегда. Кальвадос или бурбон? Ладно. Разберемся.
Я не согласился.
Снисходительно кивнул и вышел из ложи.
Пустота.
Воздух густой, липкий, как старое миро.
Володя осел. Без движения. Без мыслей.
VI. ЛОРНЕТКА
Симон поднялся резко.
Фалды приталенного пальто упали вниз, закрыв все от посторонних глаз.
В мгновение ока — он уже над Володей.
За этим занавесом можно было бы убить человека. Никто ничего бы не увидел.
Нос сапога вонзился в край кресла.
Стопа скользнула – справа, слева.
Володи бедра разошлись сами.
Симон наклонился торсом вперед.
Плечи нависли. Дыхание уперлось в щеку.
Губы – в упор.
Володя не видел ничего, кроме его лица.
Ледяной взгляд опустился вниз.
Туда, где Володи пекло уже несколько часов.
Задержался.
Этот взгляд прожигал, как раскаленным железом.
Тонкое движение — и из кармана появилась лорнетка.