Квартира Симона.
Мокрые изразцы холоднее воздуха. Окно настежь, прозрачные занавески шатаются от сквозняка.
Оля достала ноги из тазика, вытерлась небольшим грубым полотенцем. Бюстье, белые штаны липли к телу. Она поднялась, взяла тазика, на ходу надела тапочки.
Тяжело вздохнула. Пожала плечами. Подошла к мойке. Перевернула тазик. Чистая вода плюхнула, куски льда звякнули об эмалированное железо, загрохотали и затихли.
– Завтра меня заберут. - хрипло сказал Симон.
Жара мучила. Он поднялся и начал раздеваться.
— Ты единственная будешь иметь право приходить. Как жена. Каждый день.
Он снял пиджак, расстегнул рубашку.
Оля села на стула. Охватила себя за коленки. Внимательно следила за каждым его движением.
– Ты станешь моим окном. В мир. Снаружи. Больше никто. Гетман обещал.
Рубашка падает на пол. Он разулся, стянул штаны. Покидал все. Хаотично. В кучу. В своем стиле. Оля кивнула.
- Запомни. Ты никого не ищешь. Все, кто нужно, будут знать, где ты. Сами придут. Ты ничего не пишешь. Только запоминаешь.
Сбросил нижнее белье.
Голый. Ложится на кафель, раскинул руки и ноги. Холод берет тело, он наконец немного остывает. Однако и лицо уже почти высохло, только чубы еще мокры от погружения в воду.
— Лесю отдашь через Василия. Будешь жить вне дома. Меняй места.
Пауза. Посмотрел на Олю. Она выглядела растерянной. Куда он снова ее втягивает?
- Симон. Что мне делать, как произойдет? Я же буду совсем одна.
Тот смотрел в потолок и о чем-то напряженно думал.
«Олуньциу, не бойся. Максим скоро вернется. Все будет хорошо».
(Олюньцю, не бойся. Скоро Максим вернется. Все будет хорошо).
На нее это не подействовало. Видно было, что и он ни в чем не уверен. Ей даже думать не хотелось, что с ним могут поступить в тюрьме.
Но и это было не все на ее голову. Симон с потолка перевел взгляд на нее. Прищурился.
– И еще. Ты будешь оставаться на ночь. Иначе не объяснишь, чего ты там ежедневно. Гетман играет в джентльмена. Не пойдет против страстной любви. Как наше.
Олю пробило. Она начала хохотать.
— Черт возьми! Я нашла себе мужчину!
(Вот я себе мужа отхватила)
Идет за решетку, а думает о страсти. Но мне все женщины Печерска будут завидовать.
Вдруг остановилась. Успокоилась.
– Ты ведь не забыл. Еще две недели лечения.
Я не могу. Matka Boska… о чем мы w ogóle gadamy?! (О чем мы говорим?)
Тебя же там могут убить.
– Ничего. Это не главное. Poczekam, Olunciu. Wystarczy, że poleżysz obok.
(Я подожду. Олюньцю, хватит, что полежишь сбоку).
Оля замерла. Завтра. Он может его потерять. А больше никого у нее нет. Всхлипнула.
Стало. Подошла. Легла на пол рядом, на бок. Панталончики сходились. Одну руку себе под голову, другой начала крутить прядь мокрых волос на лбу.
Оленьи глаза стали совсем влажные. Симон повернулся головой.
– Не думай об этом. Вылечись. Просто будешь рядом. Спать и всё.
Оля прошла по нему взором. Острые ключицы. Ребра дыбом. Колючие колени. Светлый пух возле пупка. Улыбнулась.
— А что это значит? (А это что?)
Симон не растерялся.
— Это моя несгибаемая любовь к тебе, святая женщина. Видишь.
Олю распирали сразу два чувства. Смех и щемящая боль при той единственной, которой завтра не будет рядом.
За окном сорвался ветер. Занавески задрожали. Рамы хлопнули. Через окно в комнату прыгнул Марек. Нагло рыжая жопа.
Ставь между ними, мордочкой к Оле. Хвост вверх. Знает, подлец, кто первый не выдержит и даст жрать.
Но рыжий мохнатый задок с яйцами уперся прямо в лицо Симона. Он смотрит на кота. Тихо, с полуулыбкой:
– Да, Марек. Я это знаю. Trzeba być facetem. (надо быть мужиком).
Оля поднялась и уселась ему между бедер на скомканные колени. Улыбнулась.
– Не facetem. Целым, kurwa mać, атаманом.
Наклонилась. Поцеловала. В плечи.
Льве. Право.
Взяла его как обычно, обхватила руками и ртом. Симон закрыл глаза от удовольствия.
I. МИР ПРИНАДЛЕЖИТ ХРАБРЫМ
* Отважным принадлежит мир
27 июля 1918 года. Киев. Большой зал Сельскохозяйственного общества (т.н. Централ)
Киев, Крещатик, здание разрушено.
Лето душило.
Горячий воздух тек по спинам. Из открытых окон тянуло пылью и солнечным жаром. В первых рядах мужчины нервно курили. Женщины махали платочками.
Симон вышел за трибуну, зал словно поднялся за ним.
Вышиванка с красными, словно кровавыми, цветами, как флаг. Чуб зачесан, но прядь упорно падала на лоб. Он не отвергал его. Как знак неповиновения.
Руки легли на край трибуны. Мгновение тишины. Даже муха, кружившаяся у люстры, остановилась.
- Как говорил Фридрих Райффайзен: "То, что одному не под силу, многое могут сделать".
Голос был низкий, ровный.
— Мы должны вытянуть наше дело из трясины. Земли тех, кто до сих пор видит себя гражданином России, должны принадлежать Украине. Не чужакам. Нам.