О. Б. учится в университете.
ЭПИЛОГ. ЛЮБОВЬ
Сентябрь 1918г.
Константиновские войска. школа.
Б-р Л. Украинки, 25
Теперь Лицей Богуна.
Камера Симона – бывший кабинет.
Стол, шкафы. Столбы из книг.
Умывальник с трещиной. Стул. Тахта.
Строго.
Он переводил германскую военную инструкцию.
Вошла Оля. С сумкой.
Улыбнулась:
– Василий вернулся. Завез малышку. Чешскую она уже знает, на этот раз привыкнет быстрее.
Симон поднял голову. Тепло прокатилось грудью.
Оля начала разлагаться.
– От зайчиков. Мальчику Симону.
Дюжина груш, тяжелых, спелых. Поставила их на стол. Строкой. Они упорно не хотели стоять.
Катились.
- От Никиты. Сказал: выйдешь, будет целая коллекция. Булькающая. Ты любишь.
Симон не сдержал смеха:
- Вот дурак. Я столько не выпью.
Оля подала футляр.
– Это от Максима. Волнуется. Говорит, ходил к гетману. За тебя. И еще уйдет. Когда он вернется от своего кайзера.
Симон осторожно вскрыл. Новые очки на заказ. Его размер, диоптрия.
Положил на стол:
— Обними его за меня.
Вытащила последнее. Вязаные носки. Одна серая, другая начиналась тоже серой, но довязана синей. Кособоки. Петли кривые.
– Это мое. Не умею я. Но теплые.
Симона проникло. Повел рукой по синей нитке, как золотое шитье.
— Как они хороши…
Тишина. Оля выдохнула.
Начала рассказывать все, что слышала.
Темнело.
Оставалась на ночь. Ночи становились холоднее. Грубую еще не топили. Разве что у немцев. Симона держали отдельно от остальных политических. Без статьи.
Надо ложиться. Они не раздевались. Холодно.
– Болит? — спросил Симон.
Оля вздохнула. Как обычно перед окончанием лечения. Больше всего ей хотелось скрутиться баранкой и чтобы никто не трогал. Вместо этого вынуждена моститься здесь.
Симон прижался к стене боком. Оля рядом, лицом к нему. Тахта узкая. Одеяло казенное. Стеганая.
Уперлась лбом в его плечо.
Он поднимает руку и пододвигает женщину поближе. Тепло к теплу.
Больше ничего.
Удивительная тюрьма.
Без статьи. С Олей. Без теплого одеяла.
Перед сном он говорит:
— В следующий раз одень что-нибудь, что не жалко.
Оля сквозь усталость:
– Что? Снова?
Ничего не ответил. Только удержал ее поближе. Чтобы не упала с тахты.
## #32. Гетман
ПРОЛОГ. ЛЕВЫЕ
Сентябрь 1918 г.
Август был жаркий. Под Гетманом горела земля. Немцы после убийства Айхгорна смотрели на него как на временного.
Искали заменителя. Тот сидел за решеткой под немецким караулом, пил чай. Переводил военные книги на украинский.
Сыпал фронт Великой войны. Немцев избивали.
Ножи в спину. Разведка доносила: Шаповал и Винниченко готовят восстание. Болбочан ненадежен. Изменит.
Эти бешеные прикрывались лозунгом «обновления Кабинета», но действительно готовились к бою.
Шаповал обладал иммунитетом.
Павел дал слово Симону не трогать его и уничтожить все бумаги. Сделано. Никита чист, как хрусталь. У него подживала Петлюрова женщина.
Винниченко делал вид, что гетмана не существует. Этот "писателишка" ежедневно приходил к нему.
За Петлюру ни слова.
Требовал: кабинеты, портфели, землю крестьянам.
Позволял себе наглость.
"Украинское государство не может помогать оружием Деникину!".
Конченный социалист.
Павел уверен: Деникин – сила, надо выдавать все. Украинцев не считает людьми? Второстепенное.
Мерзкий Винниченко. Толкал каждый день: "Белая офицерня вас предаст".
Чушь. Павел же щедро насыпал белыми деньгами и оружием. Они дали слово офицера. Дворяне. Отечество. Такие не изменят.
В середине августа премьер Лизогуб уехал в Берлин. Без результата. Не заметили. Скоропадский решил: уедет сам. Держал это в тайне. Донцову не сказал. Министры узнали последними.
> ПРИМЕЧАНИЕ. После тюрьмы В.Винниченко часто бывал в резиденции. Это было дымовым занавесом для деятельности М. Шаповала.
I. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ИМПЕРИИ
2-17 сентября 1918 г.
Берлин (а также Потсдам, Кельн, Кассель, Киль, Спа, Ганновер и Эссен)
Парадные анфилады, камертон тишины перед обвалом. Оркестр играет, серебро блестит, в воздухе смешанный запах воска и перегоревшей истории.
Немцам нужен украинский хлеб. На их улицах пахло голодом. Первые смерти в очередях за едой. Но в этих залах сияла позолота и разносились звонкие фанфары. Гулянка на краю кратера.
Хуже голода воняли только красные. Готовились начать революцию.
Скоропадский шел ковром, мягким, тяжелым, держащим шаги Гогенцоллернов. И знал: как рухнет фронт, ничего не останется. Вот бы зиму высидеть. Ну не считать же этих нелепых социалистов конкурентами. Что они могут, эти клоуны.