> ПРИМЕЧАНИЕ. Текст Д. Донцова представлен дословно.
> ПРИМЕЧАНИЕ 2. В то время в доступе были только фотографии с обнаженными людьми (обоих полов), но без какого-либо взаимодействия. Следовательно, воображение Гетьмана не имело реальных прототипов. В 1910 г. 13 стран в Париже подписали соглашение о запрещении издания и распространения порнографических материалов.
II. БРЕДНЯ
Гетман не изменил себе. Снова опоздал на полжизни.
Совещание прошло 5 октября.
А Кабинет официально вступил в полномочия только 24-го (на бумаге – 19-го).
В тот день газеты писали мелким шрифтом:
Новый состав Кабинета министров!
Лизогуб остается премьером!
Правительство то же, только добавлено пять представителей от УНС:
— А. Вязлов — министерство юстиции,
- А. Лотоцкий - министерство вероисповеданий,
- М. Славинский - министерство труда,
- П. Стебницкий - министерство образования,
- В. Леонтович - министерство земельных дел.
Почему дипломат и переводчик Славинский стал министром труда – объяснить никто не мог.
Однако это не имело никакого значения.
Ибо все первые полосы изобиловали БОЛЬШИМИ БУКВАМИ:
ВОЙНА ОКОНЧАЕТСЯ!
В ГЕРМАНИИ — СКОРО РЕВОЛЮЦИЯ?
КАЙЗЕРУ КОНЕЦ!
Немцы скоро уйдут из Киева!
Новое-не-новое правительство никому не было интересно.
Петлюру не выпустили.
Никто не доволен.
Белая офицерня обиделась: даже эти пятеро украинцев стали костью в русскоязычном едино-неделимом горле.
На рынках.
На площадях.
Единственный вопрос: неужели Ленин и красные?
Тогда и сам Гетман наконец-то почувствовал, что земля под ним шатается.
> ПРИМЕЧАНИЕ. Эти пятеро украинцев с портфелями продержались меньше месяца. Дальше их заменили россиянами. (те имели имперский опыт и отрицали существование украинского языка).
> ПРИМЕЧАНИЕ 2. Четыре дня после встречи с УНС, 9.10., в разговоре с предст. русских (белых) полк. Немного гетман заметил: “…я всегда был приверженцем федерации с Россией… Пришло время единого руководства из Петербурга”.
III. ПРОГРАММА ШОУ
Октябрь 1918
Константиновские войска. школа.
Б-р Л. Украинки, 25
Теперь Лицей Богуна.
Камера Симона.
Холод и пыль. На дровах экономят. Немцы шатаются. Не до обогрева политических заключенных. Уборка камер? Обойдутся.
Книги повсюду. На столе, на шкафу, на полу, на подоконнике. Густой запах старой бумаги, немного отсыревшей, бил в нос еще с порога.
Дверь скрипнула.
Оля вошла. Сбросила пальто, шляпку. Шоколадное шерстяное платье, пуговицы по пояс. Симон знал это платье – его не жалко.
Встал. Кивнул.
Оля бросила котомку. Остановилась.
- Обними.
Симон шагнул. Руки под лифом. Холодные ладони коснулись кожи. Остановился. Выдохнул. Глубже. В тепло.
Оля кивнула. Там.
Пальцы нащупали бумагу. Сложенный, маленький, как пол ладони. Есть!
Вытащил, сжал в кулаке. Лист теплый, пахнет Олей. Почерк Русовой. Симон знал.
Обнять крепче. Скважина в дверях должна видеть только страсть. Бумага уже в кармане.
- Как в прошлый раз? – прошептала Оля.
– Громче, – бросил Симон.
III-I. ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ
Симон отошел в угол, чтобы из щели ничего не было видно. Жена за ним.
Оля резко распустила белокурые кудри, сбила неряшливо, словно ее дергали за волосы. Провела ладонью по его голове — чуб торчал криво, как и полагается. Расстегнула его воротник, загнула одну сторону внутрь.
Он ответил резко: сжал ее лиф обеими руками, пуговицы треснули и покатились по паркету. Ткань разошлась, грудь вылезла наружу, наполовину обнаженная, сдвинутая в сторону. Зрелище было именно такое, которое должно было выглядывать из щели. Грязно и убедительно.
Оля приподняла юбку, стянула чулок с ноги. Оставила болтаться у ботинка. Панталоны пошли тряпкой на пол.
Осмотрелась из угла. Симон подготовился: стулья под рукой, кувшин и стаканы под рукой, бумаги разбросаны. Какой-то хлам.
Где он его взял?
Было чем бросаться и швырять.
Симон схватил ее за запястья, резко повалил на тахту. Узко, жестко. Неловко. Оля поерзала спиной, завертелась боком, барахталась, соперничая. Крики бились в потолок.
"Козёл!"
Всю жизнь мне избавил!
Кобель паршивый! — визг становился все громче.
Подушка полетела на пол.
Одеяло повисло на краю тахты.
Бумаги с шорохом разлетались по всей комнате.
Шум нарастал.
Симон подхватил ее, прижал к стене – теперь уже прямо посреди комнаты, в полном видном месте. Она визжала, рвалась, хватала все, что попадалось под руку: кусок ткани, обрывки книг, обитый угол стула. Отражалась как могла.