– Ненавижу тебя! Я все о тебе знаю! — Олюньця старалась по полной.
Стул глухо упал набок, грохот прокатился по комнате.
Кувшин ударился о стену, разлетелся, вода поползла по штукатурке.
Шум прокатился по коридорам, как набат.
III-II. КУЛЬМИНАЦИЯ
Оля визжала, захлебываясь воздухом:
– Спасайте! Он меня убьет!
Замки звякнули, дверь распахнулась. Ворвались часовые — сапоги грянули по полу.
Перед ними картинка.
Симон расхристан, рубашка на груди расстегнута, держит женщину за руку. Чуб мокрый. Щека поцарапана.
Оля задыхается, грудь полуобнажена, лиф надорван, волосы взлохмачены. Щеки красные. Чулок висит. Плюется.
Симон посмотрел холодно, дерзко:
- Семейные разборки. Не слушайте глупую бабушку.
И пригладил рукой непослушную челку.
Часовые переглянулись, хмыкнули, захлопнули дверь с грохотом. Коридор снова стал глух.
Из камеры послышался один последний дикий вскрик. Что-то упало. И тишина.
III-III. ПЕРЕХОД
Долго. Молча.
Оля на тахте, на спине, колени изогнутые, дыхание медленно выравнивается.
Симон накрывает ее одеялом.
Садится на стулья рядом, тяжело опершись локтями о колени.
Она повернула голову к нему. Голос прозвучал ровно, без истерики, тихо:
— А если бы ты меня убивал?
Они не спасли бы. Женщина всегда дура. Зато ты у нас мужчина. Ого-го.
Настоящий пыль атаман. Самец господи прости. А компромат победила женщина. - вздохнула.
Симон вздрогнул.
Оля добавила:
— Максим как министр. Так сможет зайти к тебе.
Симон молчал.
Думал.
Слова ударили, как нож.
Он наклонился, сжимая пальцы.
- Przepraszam. Zrobiłem z ciebie histeryczkę. Wystawiłem cię… (Прости. Я сделал из тебя истеричку. Подставил…)
Тишина снова упала между ними, только стук воды в рукомойке и шелест ее дыхания. Это все, чтобы отбелить его образ.
III-IV. ОТКАТ
Симон сел на край тахты. Долго молчал, потом, унимая голос, спросил:
– Ну что мне сделать?
Наклонился, головой коснулся одеяла, пригладил его сверху.
Оля резко потянула его за уши, прищурилась угольками:
— Co z ciebie wziąć (Что с тебя взять)… Трахни меня, дурак. Я уже долечилась.
Он послушно скользнул под одеяло. Ее тело дрогнуло, она закрыла глаза. Глубоко вздохнула. Подтянула одеяло к голове.
Покрытая тахта пошла по холмам.
Контрнаратив запущено.
Завтра будет готова история: «Петлюра старуху мордует».
Послезавтра — новая версия: «Баба сама визжит, потому что глупа. Мужик разберется».
А через неделю из Печерской тюрьмы вылезет новенький сюжет. С подробностями, улыбками, матерными словами, преувеличениями, позами и анекдотами.
Сплетня станет главным оружием.
IV. Новая жизнь (Москва, 1908–1911)
Оли 23-26
Саймон 29-32
IV-I. ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ
Оле было двадцать три, и в первый раз она жила с мужем.
К тому же сами общежития, тесные квартиры с подругами. А теперь одна комната на двоих. С грубой и умывальником.
Москва дала Оле университет и работу репетитором. Платили немного, но хватало на книги, бумагу, хлеб. Все остальное на Симоне. Он тянул две работы: бухгалтерия и страховая контора. Приходил истощенный, но не жаловался.
Ради жизни с женщиной он отказался от руководящих должностей, издательств, денег. Ибо мужчина без семьи неполноценный. В его случае такой женщины, которая приняла бы его со всеми потрохами, больше не будет. Ради нее выучил польский.
Стол, узкая кровать, две лампы. Газета вместо скатерти, вешалка, комод вместо шкафа. Вечером она грела чайник на общей кухне и сидела с конспектами.
Он получал счета, что-то подсчитывал, откладывал и смотрел на нее.
Оле было странно, как он умел все равно ловко писать обеими руками. Свободно. Когда какой хотел.
Партия была где-то далеко, но появилось украинское землячество в столице жандармов.
Но в этих четырех стенах он был ее.
Не романтическое приключение, а простая совместная жизнь. Дрова, холодные утренники, его рубашки и носки.
Думала: "Может быть, так оно и должно быть. Не выставка чувств, а опора. Не блеск, а держаться вместе".
IV-II. Я ВСЕ СДЕЛАЛ
Однажды вечером Оля склонилась над конспектами. Симон снял очки, потер нос, выдохнул:
– Для Украины я уже все сделал. Теперь поживу как все.
Оля улыбнулась. А вдруг.
Книги, обучение, работа, ужины вдвоем. Иногда театр. Когда есть деньги.
Но нет: самообман.
Его снова будет тянуть: землячество, кружки, не дай бог, еще партия с социалистами. Он ведь не сможет. Здесь. В покое.
Положила ему руку на запястье.
– Для себя сделай. Albo chociaż dla mnie (Или хотя бы для меня).
Симон взглянул внимательно, будто впервые понял, что "все сделал" еще не значит "все начал".