Сено повсюду: и перина, и ковер, и одеяло.
Евгений и Симон сидели спиной к деревянной стене со щелью. Две пары высоких сапог пятно. Задувало.
Кутаться. И греться изнутри.
Фляга ходила как трофей.
Блики мигали в руках. Евгений пил, морщился, вытирал губы рукавом.
Симон проглатывал медленно, как лекарство. Поднимал руку, выныривали багровые четки. Черный ониксовый крестик.
– Я вхожу в Киев, – Евгений захлебывался счастьем. — Мы убили москалей, Симон. Киев наш!
– Всегда наш, – уточнил тот.
Евгений смеялся, но в глазах стояла усталость.
С крыши сыпали опилки, в углу шмыгнула мышь.
Постучало, колеса играли какую-то свою мелодию.
Симон подвинулся поближе.
Сел боком к стене.
Выпрямил ноги под колени Евгению,
коснулся сапогом его штанины.
- Теплее будет, - сказал буднично.
— От тебя воняет водкой. - пробормотал Евгений.
– Honor et gloria. (лат. честью и славой), – издал Симон.
Они засмеялись.
Фляга снова пошла по кругу.
Воцарилась тишина.
Евгений немного шатался, взгляд плыл.
Симон взглянул сбоку, наклонился поближе.
- Евгений. Ты следующий.
Евгений не понял.
– Куда?
Симон тише:
– Просто запомни. Ты. Следующий.
Как к ребенку, который должен запомнить молитву. Без пафоса.
Евгений кивнул.
Водка била жаром. Вагон подпрыгнул. Евгений потерял равновесие и упал в сторону. На руки Симону.
Тот удержал.
Одной рукой держал, другую вытащил.
— Жолнер, у тебя ключи от будущего.
Евгений вздохнул.
Симон перебирал его волосы.
Прядь за прядью.
Как малышу перед сном.
Киточка от четок щекотала Евгению щеку.
- Tu es frater meus (лат. ты мой брат). – сказал Симон. - Меньшенький. С усами. В стрелковой форме.
Евгений выдохнул и заснул.
Колеса стучали, вагон дышал.
Сено шло волнами, как море.
I. ЕВГЕН
Стрельство, осень 1918 г.
1-1. КОМАНДАНТ
Сентябрь-октябрь 1918г
Белая Церковь
Бараки рядом Горбатого моста (р-н Вокзала)
Наконец-то место. Свое.
Целый лагерь. Крыша, кухня, госпиталь.
Их выперли за Киев. Чтобы не портили настроение Светлейшему. Да и слушать их галицкий говор русским ушам было невыносимо.
Киев наполнила бегущая российская офицерня. А украинцы должны были подвинуться.
В Белую Церковь.
Но лучше, чем ничего.
Утром туман.
Бараки возле Горбатого моста.
Тянуло дымом и горящим хлебом.
Евгений ходил между рядами. Его узнавали, салютовали. Он главный. Все это знали.
Первые недели были адом. Не хватало всего: оружия, сапог, бинтов, котлов, матрасов.
Каждый штык приходилось выбивать.
Каждый мешок муки выпрашивать.
Евгений ездил в Киев через день. Унижался.
Военный министр, адъютанты, секретари, справки, печати.
Приходите завтра.
Раз даже арестовали. Запыленный, шрам на щеке. Подумали, террорист.
Три часа в камере.
Извинились.
Спросили чего хочет.
— штыков. Для своих.
Да.
Шли дни.
Шестое утра: ранняя сурьма.
А дальше:
Упражнения в одиночку. Двигатели.
Упражнения в чате. Чистка оружия.
Вечернее пение, библиотека с книгами, сам собирал.
По вечерам политические дискуссии.
Армия принимала форму.
В октябре приехали немцы. Генерал Лигнау. Инспекция.
Евгений стоял рядом. Немцы что-то записывали, смотрели. В конце генерал коротко кивнул:
- Дисциплина как у пруссов.
Высочайшая похвала.
******
Легализация стрелков была чудом.
Все прокручено одним человеком, который сейчас сидел за решеткой.
Без статьи. Без ничего. Чтобы не мусолив гетману глаза. Даже не нашли, что врать.
Донцов не знал бы о стрелках, если бы в ту июльскую ночь Симон не возвел их в Телеграфном Агентстве.
Но из-за этой ночной встречи Евгений теперь ЗНАЛ. И это выпекало его изнутри. Пытался отвлечься, но мозг упрямо вел его к этим мыслям.
Ну почему.
Почему единственный в Киеве человек. Которую он уважал. Любил. За кем шел в огонь, оказалась смешанной в блуде.
Это бывает.
Евгений и среди своих видел. Не слеп. Но это другое. Втихую.
В постели.
Жить вместе зачем?
Затеялся с каким-нибудь Славинским.
Они бы еще корову на двоих завели. Село без церкви.
Неужели не понимал. Вылезет боком.
Бесполезная смелость.
Дурак.
Десять лет в браке с женщиной, а упрекают в том, что было и загудело.
Однако. Евгения тянуло, как и прежде.
Симона не хватало постоянно.
Такого он никогда не видел. А пересмотрел в касарнях. Плечи как у бойца, состояние тонкое, как у девки. Чисто выбритое лицо.
Глаза меняют цвет иногда, язык двойной.
Жонглирует, как хочет.
Как это возможно. Гетман до сих пор украинский не может. А Симон может и по-своему, и по-нашему.