Максимовая французская кукла под мышкой.
Соседка, видно, отправила: надоел ей чужой ребенок.
Стоял, смотрел, боялся вздохнуть.
Малышка спала голодно.
А у меня не было чем накормить.
******
Через неделю Оля была дома.
Похудело.
Через полтора месяца все зажило. Я ждал.
Мы молчали. Страдали по-своему. А потом начали снова спать вместе.
Оля меня захотела.
Я не существую без нее.
Любил ее так, как умел. Принимал нежно.
Держал, как клад.
Хотел, чтобы ей было хорошо.
После нее лежал и смотрел в потолок до утра. Может быть, у нас еще будет шанс.
Син.
А дальше началось.
Сначала боли. Затем температура.
Женский врач.
Воспаление придатков.
— Детей больше не будет, — сказав.
— Может, нервы. Или инфекция.
Я знал.
Не волнуйся.
Это я.
Моя вина.
В те минуты. Что я хотел забыть?
Оля утратила цикл.
Навсегда.
Из-за меня.
> ПРИМЕЧАНИЕ. Диагнозы и потеря репродуктивной функции А.Петлюры действительны. После 1914 г. она всю жизнь лечила "женские" болезни неопределенной этиологии.
ЭПИЛОГ
4 ноября 1918 г.
Киев, Лукьяновская тюрьма
ул. Дегтяревская, 13
Два дня до встречи Максима и Евгения.
Ключ проворачивается дважды в ржавом замке. Металл скрипит, будто живой.
Тяжелые двери расходятся со стоном.
Часовой. В царской форме: китель и фуражка. Высокий, пахнет потом. Кланяется. Голос плоский, виноватый:
— Простите, господа хорошие… мы не знали... Предписано по нему, держать как всех. В обезьянник. Чтоб помучился.
В камеру вошли двое.
Андрей Вязлов — в дорогом пальто, с перстнем. Министр юстиции.
И Максим – в безупречном костюме, цилиндр в руке. Министр труда.
Спокойный. Ровный.
Вязлов идет первым.
В камере сыро, холодно, тесно. Свет тусклый.
Воздух густой от аммиака.
Туалет дыркой в полу. Без загородок. Издевательство. Одному, чтобы было стыдно, а все остальные пусть вдыхают.
Люди сидят плотно, как воробьи на шесте, отворачивают головы.
Замерли.
В углу, на полу, он.
Матрас разорван, солома слиплась.
Тело лежит боком. Лицом к стене. Не реагирует. Рубашка сдвинута, позвонки видны. Грубое протертое шерстяное одеяло сбоку валяется.
Между лопаток рубец, словно от крюка. Древний. Темный.
Синяки.
Вязлов прикрывает рот, хрипло вздыхает:
— Господи...
И выходит. Не выдерживает они. Закрывает нос платком.
Максим остается.
Стоит молча.
Входил уже с таблеткой между двух пальцев – морфий. Знал, что может пригодиться.
Опускается на колени прямо в грязь.
В своем идеальном костюме.
Цилиндр ставит на рваный зловонный матрас.
Часовой моргает, не верит глазам.
Проводит рукой по мокрой липкой спине. Горячо.
Пальцы натыкаются на шрам. То же самое. Максим сразу, как его увидел, понял: жар, лихорадка. Этот рубец всегда темнеет от высокой температуры.
У Максима все сжалось от боли внутри. Но показывать нельзя.
Симон пошевелился.
Глаза открываются, но фокус не держится.
Максим наклонился поближе. Касается лицо.
Узнает. Наконец-то.
Губы растрескались, но голос еще есть. Едва слышно:
— Дай…
Часовой из-за спины осторожно:
— Не гневайтесь, господин начальник… пожалейте…исправимся…
Максим не отвечает.
Приставляет пальцы к губам Симона. Упражняет таблетку.
Максим помнит каждую точку на нем. До сих пор. Спустя столько лет. И сейчас это тело держат, как вшивого пса. За то, что не прятался от Гетьмана. И дал себя заточить.
Чтобы другие готовились.
Другие…
Они должны были прийти втроем.
Министры и глава оппозиции Максим предлагал Винниченко присоединиться.
Тот отказался. "Ибо он мне никто". Максим пожал плечами. К чему это сейчас?
Поэтому их здесь два министра.
До свидания.
Максим придерживал Симону голову. Чтобы прошла таблетка.
Тот едва дышит. Все.
Пальцы слегка задерживаются. На мгновение. Никто ничего не видел.
Зэки боятся даже глянуть. Чтобы вдруг ничего не вышло.
Максим поправляет одеяло, закрывает грудь.
Пальцами касается раскаленного лба, отводит прядь серых волос.
Тихо, только для него:
– Je vais le tuer. Le hetman. Ça n'arrivera plus. (фр. Я его убью. Гетмана. Больше так не будет.)
Часовой шаркает ногой:
— Я... я доложу начальству, господин министр... не сердитесь...
Максим медленно приподнимается.
Расправляет воротник, не вытирает грязи с колен.
Кулаки сжал к белым костяшкам. Спрятал в кармане. Нельзя. Вообще ничего нельзя показывать.
Тем же ровным тоном, будто читает приговор, говорит по-русски:
— Если с ним что-нибудь случится — я тебе пальцами глаза выдавлю и в жопу твою вставлю. Про х#й свой можешь забыть. Сцать будешь через трубочку. Понял?