Теперь видел: все наоборот. Заговор с белыми открывает путь ленину.
Гетман продался. Антанта молчит.
Немцы упаковывают чемоданы. Россия входит в Киев. Сначала двуглавой курицей, а потом серпом и молотом.
Максим держит язык за зубами.
Официально еще министр.
Формально человек правительства.
На самом деле — чужд этой власти.
Лыжащая зад белой россии.
Каждый документ пахнет предательством.
Он был в тюрьме.
Видел тело. Которому мстил глава государства.
Симон лежал бледный, едва дышал.
Сказал Максиму тихо:
“Увидишь, что они тянутся к москалям – передай Шаповалу.
Без шума. Сам факт.”
Максим сообщил.
Теперь.
Как говорил Симон.
"Дон в Киеве. Краснов с Гетманом. Будет союз".
А дальше глухая ночь.
В кабинете тишина. Лампа.
Декларации и приказы Бессмысленно.
Максим сидит один.
Дым из пепельницы.
Завтра его выгонят.
Или арестуют.
Или уничтожат.
Неважно.
Главное он сделал.
Передал.
Украину и Симона он не изменил.
> СКОРОПАДСКИЙ, Воспоминания:
“Для офицерства русскою я должен был немедленно объявить федерацию, так как мне уши прожужжали, что весь офицерский состав станет горой, ради России, за гетманскую Украину.”
(*словом русского офицера можно подтереться в туалете. Они просто плюнули гетману в лицо).
III. СУМКА
12 ноября 1918 г.
Бумага пришла утром. С печатью и подписью.
"Петлюра С.В. подлежит увольнению. Семье разрешено встречать".
Она перечитала дважды, не поверив.
Потом собрала сумку – теплые вещи, белье, хлеб с колбасой. Банка с горячим чаем закутала в шарф.
Ту же сумку, с которой уже дважды ездила на Лукьяновку.
Первый раз он даже не открыл глаз. Второго сидел, бледный, слабый, но улыбнулся. Пил чай.
Она тогда сказала: "Скоро уже, Симончик. Вот увидишь." Ничего не ответил.
Сейчас должна быть третья поездка. Убирать домой. Не могла поверить, как пережила неделю неизвестности. Думала, уже вдова.
Трамвай шел долго.
Звенел, выносил душу.
Несколько километров Олюньцы показались бесконечностью.
Киев дышал льдом и молчал.
А на Лукьяновском рынке люди разговаривали.
О войне, которая кончилась, и о том, что будет.
О соединении с россией.
О том, стоит ли скупать соль и спички.
На проходной ее встретили сухо.
Часовой позвал начальника. Тот пришел не сразу, расстегнутый, безразличный.
Посмотрел на бумагу, потом на нее.
— Его тут нет, — сказав коротко.
— Забрали на машине. Может, во дворец. Я-то почем знаю.
Больше ничего не объяснили.
Сумку не приняли. Оставить не разрешили.
Оля вышла за ворота.
Стояла, пока не замерзла.
Потом пошла на остановку — с той же сумкой, с чаем и теплой шапкой Симоновой.
А потом засмеялась. Вчера из шишек домой вернулся рыжий хвост, Марек. Изорван, но доволен. Значит, и Симон будет дома.
Проехала свою остановку. Вышла из трамвая на Бессарабке. Отдала сумку нищим. Решила уехать во дворец. Ждать мужчину там, в приемной.
IV. ЗА спиной
Середина сентября – до 12.11.1918 г.
Он давно понял, что нейтральная позиция больше не существует.
Или россия, белая или красная.
Или Польша, но она под вопросом. Шатается.
И каждый выбор воняет. Изменой своих.
Гетман тянул к белым,
к той же царской россии, от которой все убегали, как от черта.
Симон сидел. Армия без головы.
Стрельцы бродят. Болбочан его презирает. Шаповал… тот только и ждет своего Васильевича [Симона]. И до Михновского еще дышит. Такое.
Володя чувствовал себя голым. Остался тем, кто должен решать. За всех. Ему это не нравилось. Он не Симон.
Когда он возглавил Украинский национальный союз, это выглядело естественно. Никто не умел говорить так, как он. Формулировал четко. Громко. Как и должно делать оппозиция.
Но все почувствовали: с его приходом
центр исчез. Страну качнуло влево.
Он не верил в Гетмана.
Но и не питал иллюзий относительно себя.
Еще немного — и все это Украинское Государство упадет, если не опереться на кого-нибудь посильнее.
Немцы и австрийцы разбежались.
Антанта не видит Украины, только Польшу.
Красные — единственные, кто имеет рычаги. Володя всегда чувствовал силу нутром.
Они организованы. Жестокий. Свои по крови идеи. Не за Белую гвардию.
Начались переговоры. Раковский и Мануильский делегаты из мирных комиссий, но каждый в Киеве знал, зачем они на самом деле.
Разговор был короткий:
– Вы хотите сбросить Гетмана?
- Хочу спасти государство.
– Тогда мы поддержим.
Пообещали признать порядок, который установит новая власть. Республиканская.