(Игриво).
– Что ты за веселые картинки видел, fantasmeur (фантазер)?
Так скажите мне... он вас поддержал?
(нем. Ну признайся, у тебя же тогда стоял?)
(Симон снова переключился в серьезный тон).
– Ты же Максима своим глупым взглядом унижал.
Он твой лучший дипломат.
Был.
(Снова в шутку)
- Так расскажешь мне, я хоть знать буду, что я умею делать в постели?
Симон посмотрел на Павла серьезно, будто действительно ожидал описание этой парной акробатики.
У Гетмана побледнело лицо, он надеялся на его видение никто не понял.
Открыл рот, глотнул воздух, но слова не складывались.
Сжал кулаки, попытался вернуть себе тон власти:
— Лучше б ты следил, как твой шер ами Винниченко…
Он позволил большевикам изнасиловать его!
(шер ами – милый друг, фр.
нем. Отдался большевикам!)
— выплюнул наконец, с прижимом, будто швырял грязь.
Симон опустил руку, смахнул пепел на пол.
Глаза потемнели, но голос остался спокойным.
– О, да я вижу! Все еще умеешь кусаться.
V-V. ОТКАТ
Петлюра прижал сигарету о подставку. Поднялся.
Хватит.
Надо заканчивать этот цирк.
Ставь у окна.
Выпрямил спину, хотя она до сих пор болела от избиения. Под одеждой синяков не видно.
Голос изменился: стало ясно, тихо и холодно, как приказ.
– Теперь серьезно, – сказал он. – Твои дни заканчиваются. Как хочешь, чтобы завтра Киев не горел — не сопротивляйся. Позволь этот съезд. Пусть люди сами переизберут власть.
(Пауза).
- А по Володе: знаешь что-то такое, чего я не слышал - выкладывай.
— на этих словах Симон вплотную приблизился к гетману. Смотрел сверху вниз. Глаза в глаза.
Был настолько близко, что Гетман должен был почувствовать тюремный запах, окутывающий его одежду и тело.
Скоропадский был занят новым мнением. Та двойственность, о которой говорил Симон, оказалась не слабостью, а силой. Гибкость.
Адаптивность.
Пробежала короткая пауза.
Оба знали: стоят на грани.
Симон посмотрел тихо:
– Я тебя выпущу. Со всеми кладами. Не лей лишнюю кровь. Пожалей своих ребят.
Ребят…
Скоропадский поднял голову, у него оказался готовый жест – но слова вырвались сами, как последний вызов:
— Петлюра, ты опоздал. Завтра я подпишу закон про автокефалию украинской церкви.
— А потом, днем позже, оглашу союз с россией. С Красновым. И новый кабинет.
Симон не дрогнул.
Это не было новостью.
Он положил руку на спинку кресла, где сидел Павел, еще раз посмотрел на гетмана и сжал губы, как человек, фиксирующий факт.
— Alea iacta est, (лат. жребий брошено), — коротко ответил он.
У стола что-то шуршало на протяжении — тот же лист, засохший, с пятном чернил.
Симон остановился на мгновение, посмотрел вниз.
Миском сапога подтянул бумагу к себе.
Потом – медленно, вкусно, грязно – наступил.
Черный сапог совершил два проворота на бумаге.
Темный отпечаток по буквам.
Павел заклял. Не двигался.
Это он сам не поднял, не выбросил, не переписал.
Как-то решится.
Просто застыл в той же позе, глядя куда-то через Симона.
– Значит, все, – сказал Симон почти беззвучно.
И только после этого вышел.
******
В коридоре пахло металлом и смазкой. Вероятно, чистили скрытое оружие.
Оля стояла у выхода без сумки. Шляпка. Пальто. Пустые руки. Тонкие перчатки.
Шагнула навстречу — молча, без слов, поцеловала его просто, коротко. Она только за этот день дважды с ним простилась. А что говорить за эти недели?
Он обнял ее, вдохнул запах города.
Поцеловал в ответ. Поправил волосы. Выровнял ей воротник.
Голос спокоен, ровный, как отчет:
– Я уезжаю. К Володе.
Оля ничего не сказала.
Глотнула воздух и слегка кивнула.
Он вышел в холод, в тонкой куртке, а она осталась стоять - с пустыми руками и ощущением, что теперь сумка, отданная нищему, была малейшей потерей.
> МОНОГРАФИЯ.
Об этом разговоре есть только одно свидетельство, из переписки А.Петлюры о трехчасовом разговоре мужа в кабинете Гетьмана. Конечно, простое отпущение на свободу под честное слово не длится 3 часа.
ЭПИЛОГ
Зима 1914/1915
Западный фронт 1й мировой
Варшава
Состав шинелей, бинтов и подотчетных медикаментов.
На дворе еще светло. Обед.
Однако на столе мигает керосиновая лампа. Желтое пламя трепещет, разносит вонь йода и спирта, тени длинные, перекошенные. Воздух горький, как в лазарете. Сырость и дым.
На подоконнике вывернута кожаная сумка. На ремне.
Рядом открыта металлическая коробка, внутри стоит несколько ампул и лоскутов ваты.
На пожелтевшей бумажке:
————
Аптека им. Я. Борковского - Варшава
для С. Петлюры.
Для индивидуального употребления,