Суки его мордовали, но он не сдался.
За хозяином – тень в дверях.
Саймон.
Вдвоем не поместиться — комната маловато.
Без курточки. В чистой отглаженной белой рубашке.
Поправляет очки. Улыбается.
Страждатель, победивший зло.
Чикаленко сияет.
- Дошел пешком, из Лукьяновки! Бедненький, голодный такой. Я его уже накормил борщиком.
Он нам с Олей все рассказал, как было.
Замерз в своей кожаночке. А рубашка какая была! Ужас. Сейчас хоть как человек.
(Возвращается к Симону. Тот кивнул. Пусть будет Лукьяновка).
– Главное!
Симончик, как спустишься, зайди в гардероб. Подбери себе что-нибудь теплое. Там будет открыто.
Обводит взглядом, как детей:
— Детки, я так рад. Мы снова все вместе. Как тогда, на яхте... - смеется. — Ну все, мои милые, у вас политика… я ушел.
Дверь закрывается.
Теперь без родительской любви.
******
Симон все еще стоит.
Не двигается.
Смотрит.
Лицо спокойное.
Володя не понимает, кто перед ним: мученик из газет или человек, который всегда слишком близок.
Симон делает пол шага назад, щелкает замком. Проворачивает медленно, без звука.
Челюсти крокодила сомкнулись.
Закидывает ключ в карман. Взгляд не меняется.
Поднимает руку, касается оправы.
Стекло сверкает. Чужие глаза. Снимает очки.
Покручивает в пальцах, сворачивает скобки, кладет на стол. Плечи обостряются.
- Ну, привет.
Просто. Спокойно.
В этом покое что-то не так.
Воздух становится густым, комната сужается до двух дыханий.
Тонкие пальцы в кармане, корпус немного наклонен – знакомая осанка. Володя такое уже видел.
Ни тебе жестов, ни крика.
Только дыхание, и это глухое спокойствие.
Святой исчезает.
Остается тот, кто умеет испытывать ужас на запах.
Два шага – он уже рядом.
Володя чувствует этот самый запах, как обычно. Кожа, пот, холод.
Симон останавливается настолько близко, что между ними не остается воздуха. Но не поближе.
Упирается рукой в скошенную стену над плечом Володи.
- Так что, факел революции, - тихо, с кривой улыбкой, - вижу, соскучился по мне.
Пальцы ложатся на шею, скользят вверх, касаются небритой колючей щеки.
Не нежно — как будто проверяет, тепла ли еще плоть.
От прикосновения по Володе бежит судорога до пальцев ног. Носки начинают неприятно чесать.
Володя дышит коротко, прижимается к стене, ищет опору. Дергается от сирот по коже.
Симон как будто изучает это.
- Так, - шепот совсем рядом. – Так и думал. Это даже трогательно.
Рука спускается ниже, скользит по плечу, дальше по телу. Проникает в штаны. Идет по коже.
Касается пальцами того же. Прижимает.
Капля влаги.
Растирает большим пальцем.
Ведет движение по кругу.
Есть реакция.
Стоп.
Симон замирает.
Оттягивает ткань. Володиная сущность стоит во всей разгоряченной красоте, пульсирует рельефным рисунком сосудов. Симон показывает рукой.
— Глянь! Глянь, Володю!
Отступает на шаг, опускается прямо на колени перед ним, руки поднимает вверх, лицо под лампой - как с барочной иконы.
– О святой Боже, – говорит чуть притворным благочестием, – ты услышал его молитвы!
Воскрес! Чудо мужской силы, здесь! С нами в этой комнате!
Он склоняет голову, театрально крестится, и хохочет.
Смех глухой, металлический, как вода по противню.
Володя сначала застывает, а потом сам смеется. Кратко. Без воздуха.
Смех летит, словно из куска из горла.
О Боже.
Володя, ты дурак. Он издевается, а ты смеешься.
— Так что тут без меня… Все пробрал?… — говорит тихо, почти снисходительно улыбаясь. Поднимается с пола. – Ничего. У каждого бывают глупости.
(Пауза).
– Просто твои все всегда обо мне.
Голос ровный, даже ласковый, и оттого еще холоднее.
Володя не находит, что ответить.
Кровь гудит в ушах, во рту металл.
Тело помнит прикосновение. На коже печет.
Становится только сильнее. Нательное давит.
Симон отворачивает взгляд, делает полшага в сторону.
Уголки губ слегка приподняты – не улыбка, скорее усталость.
Голос ровный, тихий, с той ноткой, которую он всегда включает, когда хочет успокоить.
— Гения, ты опять что-то придумал.
Он наклоняет голову, смотрит прямо в глаза, будто действительно сочувствует,
как врач, говорящий пациенту: "Не волнуйтесь, это просто нервы."
– Между нами ничего нет. И никогда не было. Забыл?
Фраза падает мягко, но эхо режет как стекло.
Взгляд – теплый, грустный.
Тот самый, который когда-то мог внушать доверие, а теперь разбивает его окончательно.
Володя старается не моргать.
Кровь в ушах гудит.
Что-то хочет сказать, доказать, но рот сухой, и слова кажутся глупыми,