как попытка объяснить сон.
Сомнение оседает, тяжелое и липкое.
Может быть.
Может быть, и не было.
Может быть, он все это сам.
Симон приближается снова.
Наклоняется.
Пальцы касаются воротничка пижамы.
Как будто изучает ткань на ощупь, и резко сжимает.
Дышит у самого лица.
- Ты пес, выпрашиваешь жалость, - шепот теперь совсем рядом, - потому что ни на что не способен.
Пауза, дыхание.
– Но я тебе не врач.
Просто держит.
Достаточно, чтобы Володя перестал глубоко дышать.
Он застегивает крайнюю пуговицу на воротнике — медленно, одним движением.
Пальцы холодные, от них дрожит кожа.
- Расскажешь кому-нибудь - испортишь все, - голос почти ласков, но в нем слышно железо.
Володя сидит неподвижно.
Давит в висках.
Желание, которое только пекло и мозолило под шерстяной тканью, перетекает в страх.
А страх в тишине.
Симон отпускает воротник.
Разглаживает Володины плечи ладонью, как хозяин, подправляющий принадлежащую ему вещь.
Отходит на шаг.
Демонстративно просматривается, опустив голову в сторону.
- Вот так, - шепчет, - теперь хорошо. Я даже готов тебя простить. Думал, я уже забыл?
А кто меня вычеркнул из штаба, напомнить?
Володя резко отодвигается.
Воздух обрывается как струна.
Руки поднимаются, но почти сразу опускаются – тело не слушается.
Плечи дрожат.
- Ну это удар, - хрипло. - Или порежь.
Ты любишь такое, Балерина. Давай. Нож в ящике.
Слова сыплются без сил. Володя и такое уже проходил. Кожей почувствовал этот шрам между шеей и плечом. Какой он специально ковырял, чтобы дольше не заживать. Чтобы остался.
Симон не двигается. Играет.
Смотрит несколько секунд, как на что-нибудь интересное.
Затем берет яблоко из тумбы.
Кусает. Медленно прожевывает. Глотает кусок.
Выдает:
- Не мечтай даже. Я тебя не буду трогать.
Ты же лицо Директории.
Должен быть хорошим, как песня.
Бумаги будешь подписывать. Своим шевченковым росчерком.
А я буду управлять.
Другим я не позволю. Только тебе, Гению.
Пауза.
Выбрасывает яблоко Володи на кровать.
Плечи Володи опускаются еще ниже.
Удара не будет. Крови тоже.
Хуже. Его оставляют целым. Проще, если бы болело.
Симон останавливается у двери.
Даже не оборачивается:
– Так лучше для всех. Я буду сверху. Собственно, как обычно.
Целый – означает доступный, контролируемый, маркированный. Не изуродован, не разорван, рукоположен в новую роль.
Володя чувствует, как под кожей что-то разворачивается. Стыд или облегчение, смешанное с горечью. Он садится повыше. Смотрит на руки. Один палец в чернилах.
На кровати листы лежат как свидетели: никаких изменений в мире не будет. Кроме того, что у него будет должность без власти.
Унижение, названное обязанностью и полномочиями.
За окном осенняя морось.
Симон останавливается у двери.
Из кармана вытаскивает ключ, нанизанный на средний палец.
Поворот головы через плечо – как привычка, не как прощание.
- Сделаешь все как надо -
тогда и будет тебе… счастье.
Пауза.
Взгляд скользит где-то выше плеча, как на пустое место за ним.
— А пока… готовь речь.
(Смеётся)
- А то вдруг не выберут.
(регит становится невыносимым).
Бросок головы - короткий, как знак "выполняй".
Дверь скрипит.
Володя не шелохнулся.
Фраза зависает в воздухе как приказ.
Как следует.
Счастье.
******
Дверь закрывается.
В комнате зависает тишина, только дождь стучит по крыше.
Воздух густой, неподвижный, как в закупоренной банке.
Володя стоит посреди мансарды.
Смотрит на кровать, на листы, на еще блестящие чернила.
Это те же речи, которые он писал сегодня утром — на собрание, на избрание, на новый этап.
Фразы о демократии, свободе, человеческом достоинстве.
Теперь они смотрятся смешно.
Всё уже решено.
Он лицо власти.
Которая и есть Симоном.
Пальцы берут верхний лист.
Избирательная речь.
Тонкий звук разрыва – как вдох.
Еще один.
Еще.
Чернила крошатся на пальцах.
Листы падают на пол, как перья из убитой птицы.
— Нахрен весь этот фарс…
Тишина растягивается.
Свет меркнет.
Руки зависают в воздухе, словно хотят что-то удержать, но уже поздно.
Комната опустеет.
Теперь она принадлежит не ему, а только что вышедшему.
И даже тишина дышит голосом Симона.
> ПРИМЕЧАНИЕ. Едва ли не единственный раз в своих строках В. Винниченко говорил правду.
"Избирали Директорию два человека".
Именно поэтому в его воспоминаниях никакой конкретики о ходе заседания нет. В отличие от "евангелий" от Шаповала и еще трое участников событий.