Выглянул в ванную.
Чисто. Порядок. Два одинаковых полотенца.
Женская булавка. Помада.
Мужской парфюм.
Таблетки.
Все ясно. Любовница.
Маричка… Марианна? Меланка?
А чего ее скрывает?
Тоже понятно.
Замужем.
Кого-нибудь из высших.
На стене гвоздями закреплено вышитое полотенце. Какая безвкусица. Еще бы Тараса прилепил.
> ПРИМЕЧАНИЕ. В. Винниченко нашел 2-е издание сборника Г. Гейне. Перев.: Л. Украинка и М. Ставиский (псевд. М. Славинского).
Конечно, книга с Лесиным посвящением будет стоять на виду.
IV. ИСТОРИКА
Сижу на софе.
Он вернулся.
Без галстука. Рубашка белая расстегнута по пояс, но заправлена.
Шея мокрая. Крестик.
Лысое тело, как и было.
Вздохнул. Устал.
Он сегодня вошел в целую толпу и добил. К нужному результату. Взял должность.
Дает мне свой новомодный чай. Фарфор с цветком. Без m. Что за запах. На апельсин похоже. Бергамот. Я от этого чаю прию между ног. Развязываю галстук. Пиджак все же сбросил. Пуговицы впиваются в живот.
Вообще бы содрал с себя все. Но этот вылупок неправильно поймет.
— Ты ведь тот, кто всю жизнь пишет о «новом человеке», правда? — он начал тихо, издалека.
Я не ответил.
– Слушай меня. Потому что второй раз не буду говорить. Ты здесь? – включил свой командный тон. Как в редакции.
И продолжил.
— Я ведь, кроме всего, еще и литературный критик, Володя.
– Мне платят, чтобы я осматривал твои гениальные тексты. Тебя, Володя, я читаю только за деньги. Потому что бесплатно искать, что хотел сказать такой великий автор, как ты, — бесполезная трата.
Я молча слушал.
— Я должен тебя читать, Володя.
И что я вижу?
(водянистые глаза его прищурились).
— Каждый раз то же самое.
Зеркало.
Все твои герои – это обломки меня.
Новые имена, фабулы, сцены, но это всегда я.
Искривленный. Рисованный. Расчлененный.
(продолжает)
– Кто тебе дал на это право? Это не письмо. Ты же кончаешь на свои буквы.
На те, где я молчу. Где я убегаю. Где я еще не уничтожен.
Думаешь, это литература?
Это твоя навязчивая попытка иметь меня, хоть через текст.
Потому что по-нормальному
не выходит.
Ты же это делаешь специально, потому что знаешь, что я все пойму.
Симон не прекращает.
- Я твой Михаил из "Момента". циник. Хищник. Я твой Василий из "Раба красоты". Я идеал, на который хочется смотреть, но не иметь. Я твоя Нина. Я Мария, что тебя бросает, потому что выше. Я твоя любовница в каждом, блядь, тексте.
Он остановился напротив меня. Наклонил голову в сторону. Смотрел долго.
— Ты меня толкаешь даже в свои псевдодетские рассказы. Холомидник. Здесь уж я в двух ипостасях. Я не просто твой Федя. Я твой Толюсь.
Володя, как ты его описал?
Ты его сделал меньше Федьки. Более слабым. Чтоб что?
Я все помню.
Лучше тебя.
> Это был ребенок нежный, деликатный, смирный. Он всегда выходил во двор немного робко, щурился от солнца и застенчиво улыбался своими невинными синими глазами.
А еще:
> Чистенький, нарядный, он совсем не имел наклона к забавам Федьки.
А каких таких федьковых забав, Володя? Федя 13, Толюс одиннадцать! Ты охренел совсем?
А тут ты дрочишь на мои детские ноги:
Толя, чистенький, нежный, с щечками, как просвира... Толя тихонько крестится и бледнеет... Нежные, холеные ножки его спотыкаются.
— Кто же такой тоненький, синеглазый, светленький, с полными устами, на каждой твоей странице, а? Дай угадаю?
– И еще одно, гения.
Ты, кажется, атеист.
Но все твои дети ангелы.
Послушные, светлые, с глазами на иконы.
А почему? Ты ведь не веруешь!
Но создал себе культ: с моего детства.
О котором ты не знаешь НИ-ЧЕ-ГО.
Ножки.
Щечки.
Мог бы, так и в штаны заглянул.
Но тогда не напечатают, да, Володя?
Ты не веришь в Бога.
Но поклоняешься.
Мне.
Женщины в твоих текстах – это я, с сиськами. Ты их не любишь. Унижаешь, обесцениваешь, мучаешь. Строкой, подтекстом, отсутствием выбора. Наказываешь их за то, что они я.
(пауза)
– Все. Все твои дети – это я, которым ты видишь меня в детстве.
Беспомощный, чистенький, молчаливый. Кукла.
Ты не рисуешь, ты пытаешься владеть. Из-за нежности. Через текст. Из-за иллюзии сожаления.
(Остановился на мгновение.)
– Но отовсюду у тебя лезет страх.
Что я выйду из обида и стану собой.
Всю жизнь ты пишешь меня слабого, потому что только такого можешь выдержать.
А я не слаб.
И именно потому не твой.
Ты триндыш, что пишешь о новом человеке.
Свободную. Революционную.
Господи прости.
Но во всех произведениях твоих только я.
Симон приближается, как тень от костра — ровно настолько, чтобы согреть, не сжечь.