Дверь. Заходит Володя. Медленно. Костюм немного помят.
Красные глаза: ночь с бумагами в дыму.
Лицо кислое. Страна входит в мясорубку. Беда.
Володя тихо:
– Мы еще… можем избежать битвы. Пусть кто-нибудь едет к Слюнявому (гетмана).
(смотрит на Петлюру).
- Надо попробовать. Остановите кровь. Нельзя так…
Симон не поднимает голоса.
Выпускает дым.
Не злиться:
- Владимир Кириллович. Примите ответственность. В конце концов.
(смотрит прямо)
— Война уже… А директория завтра едет в Фастов. Вместе с председателем.
(Оценивает владение помятую одежду)
— Будете жить в нормальной гостинице. Казарма - это не ваше.
Тишина.
Все замерли.
Член Директории предписывает Председателю.
Евгений заклинает между ними с карандашом за ухом.
Володя сжимает бумаги до хруста.
— Ты… Вы, Симон Васильевич, думаете, что это смелость? Безумие…
Симон ровно:
– Нет. Это – сила.
Володя разворачивается. Грюк. Нет.
Симон снова наклоняется над картой. Евгений подсовывает линейку. Возвращаются к планированию наступления.
За окном тяжелый, липкий холод. День только начинается.
2. СТЕНА
Карты, дым, погоны, тени.
Симон и Евгений рядом: сцепленные зубцы одного механизма.
У двери Никита, с жестянкой в руках. В мазуте, воротник приподнят, усы перекошены.
- Горючее привезли. На три машины хватит, больше не выжму, — бросает он, ставя канистру на пол так, что металл глухо звякает.
Симон кивает - быстро, по-товарищески.
- Молодец. До Фастова будет. Директорию перевезешь. Самое ценное. Главу государства. Тебе поручаю.
Никита ворчит:
— Не стоит горючего эта ваша Директория…
Евгений подает линейку. Они снова работают вдвоем.
Никита не вмешивается — только стоит, скрестив руки. Он после плена не воюет. Знает Симона от семнадцати лет: этот дурак сдохнет и не отступит.
При обсуждении пулеметных точек Никита бормочет:
— Федя… Черника… скажите, чтобы не растягивались. Он ребят знает, но когда нервничает, тянет фланг.
Евгений бросает ему взгляд:
– Передадим.
Симон молча улыбается.
Чуть-чуть.
Ибо из Никиты такие слова надо вытаскивать клещами. А здесь такая щедрость. С чего это?
Дверь открывается резко. Генерал Осецкий.
— Коновальцю.
(пауза)
– Назначаю вас командиром повстанческих войск. Немедленно.
Штаб стихает.
Никита даже канистру перестает держать – тупо опирается на нее.
Евгений замер.
Симон бросает на него короткий взгляд.
Легкий толчок локтем: ну что, теперь официально. Евгений делает короткий, собранный кивок.
Никита театрально вздыхает.
Саймон:
- Не ной. Готовь переезд.
— Что ты уже задумал, пан Атаман. — успокаивается Никита и выходит, хлопнув канистрой.
3. ДРУГОЕ
Столовая. Обеденное время.
В углу – котелок. Тащит старой печкой. На коленях какие-то тряпки вместо салфеток.
Загустела каша, грубый хлеб, крошенный от малейшего прикосновения.
Без ничего.
Боже, как хочется масла.
Соленого.
На рыхлый хлеб.
Евгений и Симон рядом. Володя и Никита подальше. Обсуждают переезд.
Атаман щелбанами по миске выталкивает свою пайку ближе к Коновальцу.
Доливает Жолнер горячего из эмалированного кофейника, красного в белые пятнышки с зазубриной.
Лезет в карман. Достает вареное яйцо.
Криво улыбается:
— Если не жрать, можно умереть. Должен быть крут, как синее яйцо.
Евгений разрывает хлеб, но рука замирает.
Он не комментирует.
Только коротко кивает.
Эти фокусы от Симона всегда врасплох.
Евгений невольно вспоминает слова Федя:
— Михайлович, Атаман тебя ласкает.
И так удивительно, что Федь всегда называет его отчество, хотя только на три года младше.
Холодный фронт, офицеры, операции — а между этим маленький Михайлович, как нить.
Более удивительно "Жолнер" от Симона. Евгений всегда Арсенал вспоминает.
4. КАК ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ
Металлические полумиски звенят, столы стучат от чужих локтей.
Симон поднимается резко.
Берет свою погнутую металлическую кружку и бряцает вилкой по нему, расплывается отзвук.
Воины обращаются.
Володя, кочующая холодный хлеб, тоже поднимает взгляд.
Будто съел что-то тухлое.
Симон быстро оценивает пространство — видит в углу деревянный ящик из-под патронов.
Подходит.
Запрыгивает на него одним движением, ящик скрипит, но держит.
Симон становится чуть выше всех, бросает взгляд на зрителей.
Топает одной ногой, чтобы все точно замолчали.
Голос звонкий, как холодный металл: