- Общество! Завтра Директория уезжает в Фастов. Так безопаснее.
(Пауза. Взгляд скользит по всем, потом на Евгении, на Володе, на Никите)
- Я остаюсь здесь.
Со стрелками. К бою.
Три секунды тишины.
Как перед взрывом.
И взрыв.
Столовая поднимается волной:
вилки стучат по столам, кто-то кричит "Слава!", кто-то просто бьет кулаком в дерево.
Симон стоит на ящике, слегка улыбается. Ловит волну.
Володя смотрит:
Балерина. Снова. Театр одного актера – блестящий, искренний, незабываемый.
Однако.
Завтра Атаман может погибнуть.
Евгений терпелив.
Что-то подступает к горлу.
Симон остается не потому, что хочет славы.
А потому что знает:
эти ребята будут стоять, только если он будет стоять.
И потому Евгений завтра поедет в Фастов.
А Симон нет.
День продолжается.
Холод густеет.
5. НЕ ИДИ
К вечеру казарму хорошо раскочегарили: нашлись дрова. Местные помогли. Петлюры ублажают. Потому что он за людей.
Воротники расстегнуты, под потолком стоит горячий воздух.
Евгений, Федь Черник и Никита на обходе: проверка. Карабины, патроны, смазка.
Все понимают: у Гетьмана конница, где-то рядом сердюки.
В Киеве – белая офицерня. А еще немцы. До сих пор есть.
Симон проходит молча, спокоен как камень. Говорит стрелкам.
Переключается на галицкую.
Воины проглатывают его каждое слово.
Евгений ловит себя: мысль об вероятной смерти Петлюры жжет огнем.
Смотрит на Атамана.
Худой.
Уставший. В шинеле.
Слишком ровный.
Вроде бы уже все решено.
Никита это тоже не видит.
Черник криво шутит: и не такое пережили.
В штабе Володя сидит над картами.
Один.
Печка греет душно.
Линии плывут. Бесполезно.
Идет к себе.
6. ОНОНЕБИБ
В углу штаба шкафчик с выпивкой. На защелке. Частично из Никиной коллекции, подарок Симону. Год собирал. Припер сюда.
Евгений следит: боится, что Симон сорвется.
Морфий в Арсенале. В настоящее время бутылка. Как знать, что в этой пепельной голове.
Симон открывает дверцу.
Прицеливается.
Хватает коньяк. Ребристое стекло.
Спокойно:
— Ты сам видел. Он дурак, как сало без хлеба.
– А бутылка зачем?
— Ему… расслабиться. Завтра я его не увижу.
Уходит.
******
Комната Евгения/Симона, два часа спустя
Евгений бодрствует. Сидит на кровати.
Спина голая. Укороченные нижние брюки. Над развернутым блокнотом.
Пишет о движении войск, о Фасте, о завтрашнем дне.
О страхе. Об ответственности.
Дверь скрипит.
Симон возвращается. За ним легкий шлейф коньячного запаха.
С улицы. Где-то гулял.
Опилки по краю шинели.
Припорошенный, холодный — но ровный, чистый, словно из колодца.
Сбрасывает шинель медленно, стряхивает снег.
Трезвый.
Евгений замечает: одна ладонь в крови. Рассеченная сверху.
Расстегивает все пуговицы на кители и галифе.
Остается в нижнем.
Никаких следов пьянства.
Евгений поднимает глаза.
— Что-то ты слишком ровно ходишь... А с рукой что, бутылку гвоздями открывал?
Симон пожимает плечами, садится на свою кровать.
– Я не пью перед боем. Никогда.
Показывает порезанную ладонь, тыльную сторону:
- Гвозди... Неудобно и опасно.
Тишина.
— Молись, Жолнир, — тихо говорит Симон. – За бой. За ребят.
Евгений замирает.
Складывает руки.
Начинает молитву тонко, ровно, с привычным ритмом, возвращающим дыхание.
Симон сидит, повернувшись к нему, смотрит, не моргая. Будто слышит Бога.
Евгений заканчивает.
Вздыхает.
– Теперь твоя очередь, – говорит.
Симон легонько улыбается.
– Да я уже, – отвечает. – На улице. Под звездами.
Евгений проглатывает.
Снова мозг жжет яд.
Завтра.
Петлюры может не быть.
Симон расправляется, закрывает глаза.
Будто знает будущее.
Евгений гасит свечу.
Сидит в темноте, слушает его дыхание.
Уснуть с Симоном в одной комнате труднее, чем уходить завтра в бой.
II. КРОВ/БИТВА
Мотовиловка
70 км до Киева
22 км до Фастова
18.11.1918 р.
Вечер
Стреляй
Симон выходит из здания станции.
Стук по противне. С неба отвратительная каша.
Он находится под крышей.
Ему сухо.
Никого рядом.
Фонарь скрипит от ветра.
Ладонь перебинтована. В нем лист. Уже читаем.
Мысль садится тяжелым камнем:
“Федь… Как…
Я тебя сегодня видел живого.”
Короткий выдох.
Он сжимает зубы, щеки напрягаются.
Утром.
"Отаман, мы вас поддержим. Устоим",
Федь. Его смех в казарме.
Движения сегодня на рассвете — живые, резкие.
Теперь – отчет.
Теодор Черник. Погиб героем.
Господи.
Перечитывает, будто впервые.