Латунные пуговицы оставляют ледяной след.
Дым, мороз, оружие.
Коробит, и он это знает.
Тут меня и накрывает.
Сначала тупая радость: пришел.
Да, блядь, пришел.
Я убеждал себя, что мне все равно.
Затем облегчение.
Ибо сколько можно ждать?
Пусть уж делает.
А дальше – себе по клешням:
ты что, скотина, радовался?
Ты что, звал ЕГО?
Нет.
Я. Не звал.
Но лежу здесь, голый, долбень, и молчу.
Весь сжался задом, словно булавка толкнула где-то под нижний край хребта.
Приповз, сука.
Такая у него гордость: сам приперся, а я еще и дышать боюсь, чтобы не выдать, что рад.
Облизываю губы вторично.
Потому что коньяк жжет. И на усах липнет.
Он стоит рядом.
Дышит.
Брюки затрагивают мне ухо.
Теплая шерсть. Греет национальное сокровище - яйца свои.
А мне ухо чуть не оторвал пряжкой, даже печет.
И я ощущаю.
У него стоит.
Без всякого моего движения. Без слов.
Просто потому, что я в его власти.
У Симона всегда так.
Ему достаточно моего смирения.
Я это знаю – и меня сводит.
Я не такой.
Не из этого сделан.
Мне нужно прикосновение. Удар словом.
Любой толчок.
А он просто стоит. Уже.
В голове детская считалка: "Семена-Семена, не мось ко мне". Где это?
Стягивает лахи.
Составляет все ровно. Хозяйский ребенок.
Чтобы никто ничего.
Смотрю на него. Разглаживает углы. Голый.
От этого в ушах начинает звенеть,
будто кто-то изнутри бьет по жестянке.
Хоть.
Я клянусь себе: не стремлюсь к этому.
Он что-то говорит.
Шипение.
Слова валяться. Я не слухаю.
Окно. Кто бы ни взглянул.
Двое под фонарем курят. Еще увидят.
Надо слезать. На кровати не будет.
Когда кашляю, то слышит весь этаж.
Поднимаюсь локтями.
Сажусь. Смотрю на себя. Еще нет.
Опускаю ноги.
Коврик.
Стану на колени.
Да, как он хочет.
Чтобы никто не видел.
Кисти на краю матраса.
Пальцы сводит от напряжения.
Запястками чувствую раму. Холодная, шершавая.
И здесь. Собственное тело.
Снизу. В запахе.
Как будто кто-то дернул за нить.
Стоит.
Потому что он за спиной.
Ибо дыхание в шею.
Я знал, что так и будет.
Я его слышу. Запах тела. Сигарет. Коньяк.
Ненавижу все.
И то, что у меня стоит, тоже.
И он видит это.
Холод бьет выше пупка. Металл.
Жестяная круглая крышка.
Я дергаюсь.
Делает на показ.
Выставляет руку: показывает реквизит.
Балерина. Всегда играет на публику.
Сейчас публика – только я.
Баночка. Стеклянно. Холодная. Рельефная.
Аптечный вазелин. Раздавал Красный Крест. На фронте. В Варшаве.
Притащил.
Меня извращает.
Это внимание.
Это все обо мне.
Он готовился.
Хочется выть из стыда,
но тело уже завелось.
Его тонкие пальцы в свете.
Рука узкая, с проклятым пухом на предплечье.
Под фонарем этот пух становится золотым.
На этих запястьях есть шрамы к локтям.
Он себя резал. Так и не сказал никогда, чего.
Окунает пальцы в банку,
растирает жир так, чтобы я видел. Подносит масную ладонь к свету: смотри.
Это меня ломает.
Внутри что-то качнулось.
Живот сжимается, будто кто-то пальцем нажал.
Стекло отставляет.
Молчит.
Я знаю, что будет.
Не в первый раз.
Вижу: вдвоем здесь не станешь.
Надо лезть
Под кровать. Госпитальное. Для больных. Как я.
Там и двое разместились бы, если бы захотели.
Я сам. До пояса. Больше не нужно. Он пусть снаружи.
Пыль. Мерзость.
Чтоб я почувствовал. Кем есть.
Скользя руками по дереву, сметаю пыль ребром ладони, словно это что-то изменит.
Щека уже плывет по доскам. Холодно, шершаво, пахнет старым мелом и ночным горшком.
Локти расползаются в стороны.
Сверху продавленный панцирь в раме. На винтах.
Отсюда я его никак не увижу.
Он, конечно, не удерживается:
- Литературная практика, Гению. "Декамерон" краснеет от стыда рядом с тобой.
Может, хватит? Делай уже.
Я же открыт.
Идет рукой. Жир по мне.
Палец. Точно, как обычно.
Я слежу за дыханием, чтобы не смыкаться.
Второй.
Глубже.
Мышцы дергаются, но держусь.
Он находит эту точку. Не знаю. Как ее.
Раз давит.
Пробивает в ребра.
Второй, и я уже почти.
Он знает, что мог бы так меня доказать. Делал. Не раз.
И сегодня нет.
Сегодня он задумал другой спектакль.
И вот я с его пальцем. Плива.
В этот момент что-то клеится мне на губу.
Я вдыхаю – и это падает в рот.
Муха. Сухо.
Хрустит.
Горькая пыль на языке.
Мне выворачивает желудок, но он давит в третий раз — коротко, сильнее — и у меня все изнутри тянет вверх.
Я не могу ни плюнуть, ни сказать слово.