Видно после того, как лицо дернулось — одно мгновение, и все.
Снова камень.
Шинель он накидывает грубо, трясет плечами, чтобы расправилось.
Целой рукой поправляет воротник.
Волосы сырые, облились.
Молчит.
И я молчу.
Его спина.
А если это в последний раз?
А если выйдет и это навсегда?
Дурак пафосный.
Балерина с хуем.
Остается под шары.
Он возвращается.
— Не дай Бог тебе что-нибудь придумать. Ничего между нами нет.
Тихо.
Ровно.
Как будто подытожил заседание.
Поднимает свои ключи с пола.
Берет баночку, ту самую, прячет в карман, где темнеет пятно от крови.
Возвращается к двери.
Открывает.
Выходит.
Без взгляда назад.
Клатц.
Замок.
Я остаюсь на полу.
Пыль под скулой.
Дыхание рвано.
Меня до сих пор ведет.
Внутри. Всегда да.
Под костью внизу коротко дёргает.
Раз.
Пауза.
Еще раз.
Напоминание о "ничем нет".
Во дворе кричат "Стражу!".
Под хребтом трясет мелко, отрывисто.
Одно колотится в голове:
ничего не было – а чего крутит так, будто было все?
СИМОН: КАК НИКОГДА
Выхожу во двор.
Воздух сжимает легкие.
Свет фонаря бьет в лоб.
Сигарету имею. Кто-то сунул в коридоре.
С руки капает.
Сажусь на бревно у стены.
Оперся. Молчу.
Две минуты. Может, пять. Не считаю.
И здесь начинается.
Сначала колет.
Затем жжет.
Выть на луну.
Или.
Снять штаны и тереться задом о кору.
Блин.
Проклятые клещи. Проклятая пыль.
Я туда голым задом.
Слишком нежный.
Вот и имею.
Подпрыгиваю из бревна, как подстреленный.
Жжет под колени.
Постой. Так легче.
Смотрю в темноту.
В снег, на черное небо.
Тащусь в карман за сигаретой. Надо еще.
Лизу.
Не в тот карман.
Пальцы нащупывают что-нибудь мягкое, завернутое.
Газета.
Достаю.
Подхожу под фонарь.
Разворачиваю.
Много сливочного масла.
Немного теплый.
Размазался по газете.
Стою.
Снег в волосах.
Жопа горит огнем.
Рука изорвана.
и держу кусок масла.
Тот долбень сунул его мне в шинель.
Самое ценное.
Знал, что я из тюрьмы вышел — неделю бреду.
Хлеб. Рыхлый.
с маслом. Соленым.
Смеяться хочется.
И материться.
Сесть на снег.
А лучше – лечь.
Высалываю язык, проглатываю снег.
Ад в ногах падает.
Завтра сражение.
Завтра шаг, уже никто, сука, не отменит.
Я чист.
Я новый.
Я готов.
Виват, Боже.
Прости меня, грешного.
## #38. Никита
I. НИКОЛАЙ
Июль 1895 г.
Замок Барона Штейнгеля
Киев, ул. Бульварно-Кудрявская, 27
(Институт травматологии и ортопедии)
Запах пожилого Кудрявца. Сугробы липового цвета, раскаленные камни и перезрелые вишни.
Когда-то давно эти края назвали в честь облепивших гору кудрявых лип.
Сад при замке.
Розы.
Николай почувствовал.
Обонянием. Кожей. Памятью.
Не те, что на Бессарабке у торговок тоньше. Как в саду отца. Нежные. Росяные. Бархатные.
Барону. Ухоженные.
Николай мог часами ухаживать за цветами.
Уже привык.
Ему 23.
Всюду обращал на себя внимание. Мужчины обращались на его телосложение. Женщины… они видели в нем потенциального мужчину. Для себя. Для дочери. Как не в церковь, так хотя бы в постель. Николай не был против. Любил это дело.
Пользовался тем, что имел: два метра роста, синие глаза, офицерская осанка и лицо, которое художники просили "одолжить Мазепу". Николай смеялся. С него рисовали. Гетмана.
И несколько раз Черта.
Но сейчас было дело.
Замок барона Штейнгеля выглядел вырезанным из сказки. Неоготика.
Стрелчатые окна.
Черепические шпили.
Флюгеры с котами.
Бордовый флаг с золотой герб.
Под сводами арок брусчатка зеркалом.
Розы повсюду.
Фонтан распилил их запах.
Николай знал каждый сорт: барон явно заказывал во Франции.
Кареты.
Лампы.
Прислуга.
Николай – помощник адвоката, активный член кружков. Его пригласили.
Вошел.
Мраморный холод под ногами.
Ворс ковров.
Синеглазые святые с витражами.
Снова розы. Но уже мертвые.
Один букет наклонился.
Николай стал.
Выровнял стебель.
Перевязал атласную ленту.
Багровые четки на руке мигнули. Ониксовый крест блеснул и погас.
Потом поднял голову.
Все уже были:
Ольга Петровна Косач (aka Елена Пчилка) — лихая, резкая, в модной вышиванке, косы бубликом;
Евгений Харлампиевич Чикаленко, 32 года. Ногти полированные, вложенные усы. Прямо из Одессы. Скоро будет жить рядом в новом имении. Красный от жары.
Шеметы (братья) – бодрые, шумные.
Плюс киевская интеллигенция, смешанная с мелкими честолюбцами, филологами, социалистами, этнографическими романтиками.