Продолжает:
— Что ты хочешь сделать с этим новым человеком, Володя?
Обнять?
Сохранить?
А может, разрушить?
Было бы хорошо, чтобы я умер?
Все твои герои – это попытка присвоить меня. В бумаге. В образах. В слове.
Он стоит рядом. Ближе. Только несколько сантиметров. Грудь ходит.
Чувствую. Его дыхание.
Его запах. Не парфюм.
А тот естественный. Свой.
Он не меняется.
Годы.
Дрожащий голос. От усталости? Нет. От контроля.
Голос его возвышается.
– Но я не твой.
Тебя не боюсь.
Я веду этот танец.
Я диктую ритм.
Я здесь говорю, когда кто кончает.
Плевать.
Пауза.
Долгая.
Воздух натянулся нитями.
Я уже мокрый.
Повсюду.
Легкое прикосновение его пальцев к моему рукаву. Как случайный. Но точный.
— Ты не хотел нового человека, Володя. Ты желал меня. И прямо сейчас хочешь.
(Осматривает меня сверху вниз)
— Все время ты пытаешься написать ту же сцену. Мое смирение.
Которой не будет.
Он пододвигается поближе. Шепчет прямо в шею:
– Но я могу дать тебе подарок.
Наклоняется.
Стоя, он на несколько пальцев выше меня. А сейчас я вообще внизу. Сижу.
Гребет меня за плечи.
Чувствую его торс на себе. Чего он такой гладкий и сухой?
Горячее дыхание просто мне в шею.
Со стороны.
Там, где она входит в плечо.
Прикосновение губ.
Затем укус. Сухой, болезненный.
И это не всё.
В ту же точку еще и этим ножом вздувает.
Чтобы добить.
Красная капля.
Влез пальцем.
Провел им же по моей нижней губе.
Его серебряный крестик мигает мне в глаза.
Чувствую соленый вкус самого себя на языке.
Я вздрагиваю, но не убегаю.
И тогда его голос, почти ласковый, щекочет ухо:
— Ты даже не знаешь, что такое настоящая боль. Все твое — нытье у моего порога. Боже, как я устал.
Пауза.
Улыбка.
Поднимается. Уходит.
— Кстати, Чикаленко спрашивал, страдает ли его Володенька. Хочешь посильнее? Достаточно ли?
Шагает к двери.
Обращается ко мне. Я вижу другого человека. Взмахивает кисточки своих серых прядей со лба. Поправляет очки. Интеллигентишка.
— Можешь остаться. Ты же хочешь порыскать. В моем белье.
Что-нибудь узнать.
Дышать будешь?
Лизать?
Кончишь на мою одежду?
Или с собой заберешь, чтобы я всегда был под рукой?
Угадал?
Потри свой пенис о моё нижнее бельё,
Это слаще, чем заниматься сексом с женщиной.
(лат. "тереть член о мое нижнее слаще чем ложиться с женщиной". Граффити из терм в Помпеях о фротаж, 79 г.р.).
(Рэгоче даже заливается, представляет Римскую империю).
И я тоже не выдерживаю, давлюсь смехом. Как будто мы только что оказались в той люксовой мужской бане с бассейном среди древних римлян.
— Может, Помпеи и рухнули, Володя? – он выжимает сквозь смех.
(Стихает. Я еще хриплю).
– Ладно. Ключ на столе.
Отдашь потом Ефремову. Он в курсе. Можешь еще что-нибудь родить — пиши. С меня рецензия.
Но уж давай о других.
Потому что я сам себе автор.
А сейчас уезжаю в Питер.
Управлять "Свободной Украиной".
Там свои.
Славинский выдает. Ты его видел.
Здесь с ним иногда работал и там буду.
Все. Меня ждут.
(Вышел. Я остался один. В его квартире).
Да кому ты надо, дурачилось в очках. Какой нормальный человек тебя будет ждать. Даже от этой m. убегаешь.
Нормальная баба тебя не захочет. В отличие от меня.
Дверь закрывается.
Тишина…
А у меня гудит в ушах, как у станка.
******
Я сижу.
Прикасаюсь туда, где плечо переходит в шею. В ту мягкую выемку, где он уколол и расковырял пальцем.
Болит. Буду сдирать корки, пусть останется.
Истерика отгремела.
Пафос. Он ведет. Да.
Балет для одного зрителя.
Селюк с полотенцем.
Поповский урод.
Недоучка, которая сама себе аплодирует.
Плачет без слез. Кусает вместо думать.
Я сидел и слушал.
Просто слушал.
И запоминал. Как обычно.
Должность?
Да.
Я забыл о ней еще в зале.
Я выиграл больше.
Я дождался, пока он вывалит все. До дна.
И увидел, что в этой глубине ничего.
Все, что осталось:
влажная кожа, легкая дрожь
и отвращение.
Приятная.
Потому что это мой материал.
Мой текст.
Моя жизнь.
Он всегда возвращается.
С эффектами. С влажными губами. С латинкой.
Или я сам его найду.
Не скроется.
Я своего дождусь.
Без чувств. Без содроганий.
С запасом чернил.
Всё хорошо.
Казалось бы.
Сейчас бы как обычно.
У меня ген и салфетки в кармане есть.
На такую оказию.
Но нет.
Не стоит. НИКАК. В общем.
Удивительно.
Может быть, это чай с бергамотом?
Не знаю, это хорошо, потому что я стал безразличен, нужно ли паниковать.