Свекровь.
Ирония. Две Ольги Петлюры. Даже инициалы А.А. сходятся.
В Полтаве… старуха… умирает.
Вспомнилось. В этом году.
Оля принесла все деньги в банк и погасила родственные долги.
Бесполезно. Ее в том доме не любили. Пили кровь.
Сначала грех: невенчанная, совокупляющаяся с их сынишкой.
Потом – неправильный ребенок:
вместо казака "это" - девчонка.
Затем: почему ребенок один?
Не хочет рожать от нашего Симона?
Ему нужны наследники!
Талию бережет?
Было бы что… тоже мне красавица…
Ленится? А десять коров не хочешь?
Не благодарна Богу за "такого человека, он же святой, обратил внимание на такую, как ты, дураку"!
И присыпкой на торте: чужая!
Полька.
Вражеская кость.
Оля смотрела на темноту за окном и не знала, увидит ли еще свекровь.
Марек и Максим. Явно обнаружили друг друга. Рудык вибрирует.
Максим ласкает кота, и… крутит пальцами ремешок.
Оля сначала не обратила внимания.
Но потом заметила движения странные, машинальные.
Он будто опутывает себе запястье тем ремешком.
Медленно. Четко.
Петля. Движение. фиксация.
Отпускает.
И снова. Теперь другую руку.
Весь в себе.
******
Заказали чай. Металлические подстаканники, тонкие бумажные салфетки с пухлыми голозадыми янгеликами. Кусочки лимона на фарфоре.
Максим откинулся, выдохнул:
- Главное, живой. Я его вытащил. Как бы там ни было. При нем гетман Андрея Вязлова посадил. Он был министром юстиции. Сел за Симоном.
Оля сопела в пледе.
За эти месяцы она научилась: когда Максим говорит "как бы то ни было", это значит: "я обманул смерть".
Еще глоток чая. Кот дремлет у Максима на коленях, ремешок то и дело скользит.
Максим хлещет, улыбается:
– Знаешь, Ольца… Ты только послушай. Я же, как министр труда, пригласил в тюрьму к Симону третьим к нам с Андреем… кого ты думала?
Винниченко! Лидер оппозиции. Ну, формально. Знаю, как ты его любишь.
Оля приподняла бровь.
– И этот… – Максим театрально показал рожки – лидер – говорит мне:
"А на каком основании, господин министр?"
Затем: "А вы не сошли с ума?"
Представь, Ольца. Топает на меня ногой.
Упражняет свои идеальные волосы. Кипит.
"Он мне кто?"
И главное, Ольцу, выдает:
“Довожу до вашего сведения, уважаемый дипломат: между нами ничего не было, нет и не будет”. Так растягивает. Еще писателем зовется. А слова выкручивает.
Максим проглотил лимон. Скривился.
Оля окаменела.
Максим продолжал, смакуя абсурдность:
- Mon Dieu... quel pathos, quelle intonation! (фр. Такой пафос, такая интонация!) И такие глупые ударения. Я едва хохот сдержал. Представляешь? Подарю словарь. Великому писателю.
Оля не улыбнулась.
Замерла
Руки съехали с пледа.
Это же симоновая фраза.
Его ритм.
Его ударения. В устах у Володи.
Ничего не было, нет и не будет.
Эта интонация.
Десять лет это слышала.
Из проклятой москвы.
Пусть вы оба сдохнете, блядь.
(поль. А чтобы вы, курва, сдохли оба.)
Что-то резко оборвалось в сердце.
Упал, как порванная проволока.
Скелет света треснул.
Они это повторяют друг о друге.
Они проживают вместе.
Связь.
Ни время, ни война, ни тюрьма не разорвали.
Ложь. Не просто крепкая.
Такая, что Симон сам поверил.
Но правда жила поглубже.
Чего он не сказал?
Она же и так его принимала со всем этим хламом.
Походеньки.
Но ведь.
Оля побледнела.
Потянулась к сахарнице. Пересыпала ложку на стол.
Максим заметил.
- Ольца... ты что?.. - он отдернул руку от ремешка и пересел поближе.
Марек мягчился между ними, словно ловил напряжение.
Она молчала.
Максим стиха:
– Прости. Прости меня. Какой я идиот… я ведь знал…
Я не согласился.
Склонил голову, лбом коснувшись ее плеча.
Пальцы вонзились в ремешок так, что кости побелели.
Оля прошептала:
– Я была слепа.
— Может…? — тихо предложил Максим, доставая из кармана маленькую пилюлю.
– Нет. Не нужно.
Поезд качнулся, ударил колесами о стрелку.
******
Чехия.
Платформа. Волнение в воздухе.
Дверь вагона отворилась, и в них стояла Леся. С бонной.
Подпрыгнула, закричала:
— Táta Maxim přijel! (чесь. тато Максим приїхав)!
Олю словно ударило током.
Застрявший.
Максим сразу поднял руки:
- Крестный папа. Они так ее научили. Ольце, не пугайся.
Но было поздно.
Ребенок смотрел на него так, как смотрит на второго отца.
Леся тем временем выхватила из рук Оли Марека:
— Это же отец котик!
Марек! Он будет со мной?
А Тинек? A kiedy bedzie Tinek? (поль. Тинек [папа] когда будет?)
И побежала с ним по длинному коридору станции, гувернантка едва догоняла.