- Гуляй, артист.
Его сбили с ног.
Удар об землю.
Руки заломили назад.
Песок хрустнул.
Симон уже убегал.
Темнота проглатывала его. Все оружие выбросил в реку.
Дворами.
Какими-то городскими внутренностями.
Дышал не ртом - кожей, грудью, всем телом.
Надо успеть на поезд.
Но ночь была на его стороне.
Наконец стража осталась где-то далеко.
Старое слово "мазепинец" стучало в ушах.
вокзал. Снова.
Вернулся в тайник.
Теперь другое.
Вытащил старый чемодан и желтый мешок, схватил так, будто там лежало что-то единственное важное — и снова исчез в ночь.
******
Отсыревший билет в кармане. На Питере. Лоскут от Николая: "Тебе уже ждут."
Темный вагон третьего класса.
Пустой.
Дует ветер.
> МОНОГРАФИЯ.
Ответственность за акцию взяла группа "Оборона Украины".
Распространялась прокламация (приписывают М. Михновскому):
Пушкин виновен в перевирании и преступном изображении гетмана Мазепы.
Мы требуем:
свободное слово,
свободная печать,
школу с украинским преподавательским языком, подобно Галиции.
Не несите к нам своей культуры огнем и мечом, потому что уже просыпается Украина в бой!
> ПРИМЕЧАНИЕ.
Как жандармы не искали. Но ни одной зацепки на Николая не нашли. Он был юристом-профи.
> ПРИМЕЧАНИЕ 2. Потребовалось полномасштабное вторжение и тысячи смертей, чтобы памятник был демонтирован 9.11.2022.
V. МАКСИМ
1.11.1904
СПб
Квартира М. Славинского
Имперская столица стекала тьмой из всех щелей.
Окна плакали: теплое дыхание комнаты и холод снаружи не договаривались между собой.
Максим сидел в кресле, опершись лопатками.
Окутан коконом густого дыма. Сигарета — единственное, что грело.
Неделя от демобилизации. Уже дома. Тело до сих пор не верило, что война кончилась. Что он вообще забыл на том Дальнем Востоке?
Он же издатель. Переводчик. Литератор. Историк.
Юрист в конце концов.
С двумя университетами.
С книгами, написанными вместе с Ларисой.
Ему 36. Какого черта его вторично гребли в царское войско?
На этот раз против японцев. На флот, мичманом. Потому что немецкий и французский, видите ли, "нужны государству".
Государство топило свои корабли быстрее японцев.
Посмотрел вниз.
Домашние брюки, голый торс.
На ребрах желтые синяки, тягучие, словно устаревшие оскорбления.
Левое плечо ноет с каждым движением — старый, еще одесский, вывих.
Пальцы потрескались, кожа пересушена морозами и соленым воздухом.
На столе хаос его жизни.
Книги.
Черновцы.
Телеграмма от супруги.
Недописанное письмо Грушевскому — давно лежит. Новое издание.
Похоронил ребят.
Мешки с трупами на палубе.
Сколько? Десять? Двадцать?
Зачем?
Чтобы император всероссийский вписал себе пару лавров?
Максим хотел одного:
чтобы его никто не трогал.
Нет люди.
Нет воспоминания.
Нет собственной совести.
Может, проглотить что-нибудь?
******
Стук в дверь.
Глухой. Неуместный.
Словно сама судьба сказала:
А хрен ты отдохнешь, Максим.
Максим сомкнул глаза.
Волчок боли завертелся в висках.
Кто? Какого черта?
Потом вспомнил.
Миколин протежет из Полтавы. Тот, что из ссылки вернулся. Михновский предупреждал: "Приедет. Примешь".
Честно и выбросил из головы того парня. Николай говорит, ему 25. Но с виду меньше. Где-то 21-22.
Простенький.
Максим приехал тогда в Полтаву. Из Одессы. Зачуханный отель на окраине города. Открытые окна. Запах травы.
Интрижка? Роман? Нет. Просто проверка.
Чтобы посмотреть, кого же Николай ему подсовывает.
Все было. Несколько раз. Да и только.
Мобилизация сорвала планы. Уж и забылось. Да и другие были. Не хуже.
С тех пор не видел. И слава Богу.
Михновский давно его возделывает. Со своей "задачей".
Возьми и возьми.
В январе приехал сюда.
В Питере.
Чтобы уломать. Чуть ли не на колени стал: "Без тебя, Максим, не справлюсь". Вот и пришлось попереться в Полтаву. Ибо парень был в ссылке до лета. Максим может что-нибудь и начал. Но война. Все псу под хвост.
Леся.
Кроме Михновского, еще она.
Просила. Никогда в жизни с ним такого не было. А в этот раз что? Неужели поверила в этого, в идею Николая?
Стук повторился, настойчивее.
Максим вздохнул, встал, поплелся по коридору.
Позвоночник щелкнул.
Плечо напомнило о себе тупой болью.
"ВОЗ?"
Из-за двери незнакомый голос.
Открыл.
И повис.
******
В дверях стоял Симон.
То же самое.
Белый от мороза, черный от усталости.
С потертым чемоданом в одной руке.
В другой желтая сумка, из которой торчало что-то неясное, завязанное в тряпку.