Пятно возле кармана. Как кровь пытался затереть.
Зашел, будто это было закономерно. Как будто давно решил прийти именно сюда.
Поставил чемодан под стену, даже не спрашивая, куда его.
Сумку держал упрямо. Как тот, кто привык жить на чемоданах и знает, что в любую минуту может снова двинуться дальше.
Глаза блестящие, серые, тёплые.
Подергивает плечами.
Как будто он снова в Полтаве. На тех пошлых красных скользких подушках.
Тогда он почти не говорил.
Воспаление связок — то есть как врач говорит, ларингит.
Хорошая болезнь: ничего не болит. Жара нет. Но сказать ничего не получится.
Вот и хорошо. Глупых вопросов Максим не выдержал бы. И так разрешил все. Зачем? Ибо Николай сказал?
Костлявая грудь тряслась от напряжения. Поднимал острыми плечами.
Каждый раз.
Это ли он всегда такой?
Или только с ларингитом?
Пот сверкал по гладкой коже. Не стекал нитью, а покрывал туловище ровным влажным блеском.
Дурак чего-то стыдился этого пота. Пытался вытереть одеялом. Как будто это неестественное.
Летом.
В жару.
После всего.
Таскал папиросу в пальцах.
Кашель.
Щеки красные, а на ощупь холодные. При ларингите бывает – температура падает, тело мерзнет, кожа вся мокрая.
И он все равно приходил.
Большей дураков, чем простудить горло до потери голоса посреди июльской жары, Максим представить не мог.
И большее упрямство — тоже.
“И все же… что он тогда во мне искал?
Парень.
Немой от болезни, прижатый своими страхами - что он хотел найти?
„Gdzie sie raz poszło, там się łatwo wraca.” (Поль. Куда раз пошел — туда легко вернуться.)
Старая правда.
Почему-то болезненно точная.
Максим не успел выдохнуть.
Майнуло:
…Боже мой, блядь…
Боже. Но он влюблен.
В тебе.
С лета.
И это самое плохое, что могло произойти сегодня.
******
Максим отшатнулся ровно на полшага — автоматически.
Усталость сказалась.
Босый, голый по пояс, помятый, с сигаретным дымом в волосах, с тем выражением лица, которое бывает у людей, которые уже раз в жизни умерли, но по какой-то причине продолжают ходить.
И вот сейчас у него в доме это худое несчастье в пальто. С сумкой.
Революционер.
Голодный.
С кровью на пальто.
Черный от дороги.
Боже, из каких краев он ехал?
Максим смотрел.
Даже плечо заныло.
Думал только одно:
Не сейчас.
Только не сейчас.
Хоть завтра.
Хоть спустя неделю.
Но не сейчас.
Теперь он может не выдержать.
Может сказать что-нибудь лишнее.
Или, не докажи Господи, сделать что-то лишнее.
А тогда все рухнет.
И Николай его убьет.
И будет прав.
И так полтора года потеряли из-за этой ссылки на Кубань. И еще полгода спустя его, Максимову, мобилизацию.
Время высыпалось между поездами, конторами и чужой войной, и вот теперь снова оно.
На пороге.
– Заходи, – сказал он наконец. Голос прозвучал чужо.
Симон шагнул в комнату из сеней.
Отдал ключ от киевской квартиры: жил там, пока Максим сражался с японцами.
По комнате растекся холодный воздух, как тень.
Вцепился в ту сумку.
Максим машинально заметил:
сумка тяжелая, что-то жесткое внутри.
Пахнет сеном. И… дымом?
Не дай Бог он притащил оружие.
Или взрывчатку.
– Что это? — бросил Максим, указывая на сумку.
Симон взглянул на нее, словно там лежала икона.
- Ратыца, - сказал просто. - На холодец. Ведь Рождество скоро.
Максим хлопнул.
Еще раз.
Третий.
— Ты… тащил… свиную ракотицу… через полимперии?
Симон кивнул.
Совершенно искренне.
Ну ведь это логично: Рождество.
Максим провел ладонью по лицу.
Невольно хмыкнул.
В этот момент Симон поднял руку, словно хотел что-то объяснить.
Тогда Максим и увидел.
Под рукавом выглянули красные четки — густые, словно кровяные капли, с маленьким черным крестиком и бордовой кисточкой.
Те же, что были на нем летом.
Максима это резонуло. Парень принес в его квартиру не только копытец, но и… себя самого. Целого. Со всеми своими повадками.
— И что ты… — Максим сжал зубы, иначе засмеялся бы не туда. — Что ты сделал, что убегаешь? Михновский писал: срочно.
Симон поднял на него глаза.
Голубые.
Удивительно.
Тревожно спокойны.
- Пушкину отомстил.
Максим замер.
– Убил? – спросил автоматически.
Пауза.
Симон чуть не обиделся:
- Памятник.
Я сделаю паузу.
Симон вздохнул, словно объяснял малышу:
– Нет. Только нос отвалился.
Как у сифилитика.
Максим уперся лбом в дверную раму и тихо, очень тихо простонал:
– Господи, за что мне это…
Симон стоял посреди теплой комнаты - голодный, влюбленный, со свиной ногой в сумке - и выглядел таким убежденным, что именно здесь ему и положено быть.