Вдруг сейчас все?
Проверил. Рука.
Нет. Ничего.
Холодный.
В следующий раз.
Напишу так,
что
эту балерину
узнают
все.
> ПРИМЕЧАНИЕ. Толюсь - буквальная цитата из произведения В.Винниченко "Федько-Халамидник". Принято считать датой написания 1911г. (Наспр. 1905 –... 1911г.). Входит в шк. программу укр лит. 6 класса.
> ПРИМЕЧАНИЕ 2. "Свободная Украина", журнал, выход 1 раз в 2 мес (СПб, Невский пр-т 139, киевский оф.: Крещатик, 54).
Рукописи принимали "кулешевкой". Изд-ц: М. Славинский. Общ. руководитель: С.Петлюра.
Авт. коллектив, женщины здоровались:
Леся Украинка
Ольга Кобылянская
Христя Алчевская
София Русова
С.Петлюра
Д. Дорошенко
В. Винниченко
М. Коцюбинский
В. Стефаник и др.
После шести номеров журнал закрыли. "Кулишевка" объявлена вне закона. Украинский язык назван несуществующим.
## #9. Третья политическая
Киев. Май 1907г.
(Володя)
I. ЗА решеткой
Лукьяновка – не тюрьма, а сцена для бездарного фарса. Май тянет сыростью и глиной: двор выдает пару после дождей, на черепках блестит грязная вода. Скучающая ремесленная окраина Киева, где щебень сыпется прямо под ноги.
За стенами, по ту сторону трамваев, завод Млошевского: толкут камни, стучат железом. Что именно производят никто не знает. Только видно, как грязные люди-муравьи отдают на том заводе свою жизнь, как будто так и надо. Дураки.
Заглушенный грохот завис, как приговор.
Сижу третий раз, именно здесь второй раз. Теперь официально: политический заключенный. Идейный. Как он. По делу "Украинский сговор". Здесь нас трое: я, Ефремов и Степанковский.
Наша камера носит гордое название – Третья Политическая.
Вита новая, да? Страдания за идею – не о нас. Старый корпус. Более ста лет, пожалуй. Высокие кирпичные стены, чтобы я вдруг не удрал. Глубокие оконные зрачки. Свет едва пробивается, глотает пыль. Печь портит киевский пейзаж копотью. Мокрым затылком чувствую сырость кирпича, старый пот и коричневую тишину.
Дни наматываются на пальцы.
Ефремов представляет себя знатоком литературы. Ничтожность в поисках "новой литературной красоты". Скребет мелким почерком, бормочет свой бред вслух.
Что он знает о красоте? О теле? О жажде жизни? Он даже в своей женщине не разглядел. Ему Анисья с животом была мадонной, иконой. Челом бить и кланяться. Семинарист чертей. А она просто желала. Сама сказала. Даже с пузом. Чтобы его брали. К мокрым глазам.
Я ей это дал. Я могу.
Беременные.
Они отдаются, как в последний раз. У них даже вкус другой.
Ребенок потерял. Он когда узнает, свалит все на меня. Будет представлять сам процесс. Как я выбивал собой их дитя.
Сам виноват, дурак в поисках красоты. Пусть и дальше молится.
Владимир Степанковский, тот самый, что Маркса на нашу перевел, скучный, ограниченный обыватель. Молчит, опрокидывает карточки со словами. Какая-то выгода: мы с ним вместе штудируем английский. Уже третий месяц. Может пригодиться. Все остальное застыло.
Я не сплю. Я не думаю. Я гнию. Мне не холодно. Не тесно. Ничего не болит.
Почти.
Хочется тела рядом. Мягкого, теплого, сладкого. Прижать пахом к гладкому бедру. Уткнуться пальцами в простоквашу. Чтобы дышало, двигалось, сжималось. Для забвения. Для сна. Это удивительно. Тело хочет женщину.
Я не могу писать. Я пробовал. Но как только беру грифель – он трещит.
На допросах я что-то заявил им всем о литературе. О том, что я не политик, а человек с пером. Они кивнули, записали. Это не было оправданием.
Меня записали.
Не социалистом. Писателем.
Потом подумал: да даже лучше. Меньше обязательств. Меньше цепей. В тексте всегда легче спрятаться. Я же на юриста учился, пока не отчислили.
Достаю его. Письмо.
Без подписи.
Знаю почерк. Знаю запах.
Бумага сухая. Почерк тот же, с характерной высокой буквой Т в форме креста.
Я дрожу.
Руки – как у алкоголика.
Я открываю.
Говорит. Он.
II. ПИСЬМО
Мой дорогой гений,
Ты как раз там, где так долго мечтал быть. Новый опыт. На этот раз в позе мученика. Ecce homo, как когда-то устами Пилата. Какое меткое амплуа для тебя: можешь гордо молчать, можешь пафосно страдать, можешь тешить себя воображением, что ты безвинный герой, которому все завидуют и которого все боятся. Уверен, в своей голове ты уже пережил всех зависщиков, как ты их называешь.
Социалист… ха-ха. Мне уже говорили, как ты на допросах отказывался от партии. Вышевал, как сучка: «Я не социалист, я просто писатель! Только не бейте!» Quelle délicatesse. А что же такое, Володя?
Что произошло, храбрецу? Твое вечное крикство вдруг упало… и как же это подходит тебе, mon cher génie — c'est ravissant (фр. это волшебно)