Без тебя, им не на что будет плеваться.
Итак.
Пиши.
А кроме как обо мне, ты не можешь.
Persona non grata, materia prima, я сырье для твоей мазни.
Разрешаю.
[Без подписи]
III. Снова
Каждую ночь одно и то же.
Читаю. Медленно. По слогам. Как в первый раз.
Пальцы дрожат, но знают путь. Тело – машина. Привычка.
Шуршание бумаги, влажная ладонь, короткое судорожное дыхание.
Бледная слизь между пальцами. Как обычно. От слов.
Моя ему месть.
Придурок. Кто-то у него есть. Теперь. А будет какая-нибудь Оля.
Выйду – и себе найду. Можешь не сомневаться. Вылупок. Они сами передо мной ноги расставляют.
Руку о матрас, вытираю. Уже воняет.
Ефремов сопит. Степанковский бормочет свое что-то. А я сычу. Греюсь им.
Этот недуг думает, что сбежал. Спрятался в Питере, в Киеве или где он.
Что написал и всё.
Но ты здесь. Под кожей. В слюне. Под ногтями моих пальцев.
Ты не выберешься.
Ты вернешься.
Больше всего в жизни ты хочешь власти.
Подавишся.
Уйдет он из партии. Да.
Смешно.
Из политики.
Так и поверил!
Да.
Самое интересное впереди.
Актер?
Критик?
Социалист?
Редактор?
Я еще не знаю. Но ты все равно придешь.
Я тебя дождусь.
ПРИМЕЧАНИЕ. Сейчас завод "Артем" на Лукьяновке
> МОНОГРАФИЯ. "Украинский заговор" - дело, инициированное имперцами против издания "Рада" (Чикаленко).
Следствие продолжалось до октября 1907 г., а дальше дело передали в суд.
На допросах В. Винниченко категорически отрицал принадлежность к любой политической партии и требовал "считать меня исключительно литератором".
## #10. Леся. Рождение
ТРИ ШАНСА
Володи 27 – 37 г.
1907-1917
Париж, Канны, Вена, Женева, Капри
Он не убегал из тюрьмы – его выкупили. Под залог, который Чикаленко выложил так, будто платил за печатный станок. "Мой мальчик страдает", - вздохнул, как об ущербе на складе. На этот раз Гений страдал свободой.
Деньги все объяснили. Следователи подписали. Володя был на свободе.
Впереди Европа, кафе, манифесты. Он говорил о новой морали. О человеке будущем. О свободной любви и чистой совести.
Париж, Вена, Женева – он входил в каждый город, как в свою книгу. Салоны, вечера, вино, шепот. Он был желателен. Умный. Красивый. Свободный.
А еще неугомонный. После тюремной жажды тянуло к тексту. К женщинам. Любить можно хоть пятерых – сколько выдержит тело, – писал. И верил.
Так появилась Люся Гольдмерштейн. Женевская зима. На два года старше. Замужем. С дочерью. Смотрела с безоговоркой – это возбуждало. Он позволил ей влюбиться. И поехал дальше – в Париж.
А она осталась беременна.
Делай аборт. Послал денег. Писал ровно, вежливо. Он хотел оставить после себя след, но не обязательства. Деньги она взяла. И решила по-своему. Родила сына. Назвала Владимиром. Через три месяца – смерть.
Она написала: Володик скончался не случайно. Ты его задушил, когда приехал посмотреть наследника (какое от тебя наследство, Володя?). Я кричала. А ты молчал.
Только Чикаленку нашкряб: "В последнее время у меня было много тяжелых переживаний... сын... умер при обстоятельствах. Чувствую себя очень плохо."
Ему действительно было плохо. Он потерял баланс, комфорт, сопротивление. Но был доволен — потому что снова мог писать. Создатель должен страдать.
И написал. Memento. Пьесу о художнике, который оставляет нежелательного ребенка в холоде, потому что он мешает свободе. Ребенок умирает. Люся прочла. И умолкла.
А потом снова написала: беременна вторично. И снова от Володички. Успешно тогда навестил "наследника".
На этот раз она "сама решила вопрос". Аборт. Не остановил. Не вмешался. Даже не спросил.
Второй шанс. Упущено.
"Детей надо заводить с теми, кого любишь! А я тебя, Люся, не люблю и ничего тебе не виноват." И уехал – в Париж.
Там встретилась новая любовь. Розалия Лифшиц. Дочь купца. Европейское образование. Врач. Прочная, умная, неординарная. Он называл ее Коха, потому что Кохана. Она выучила украинский, жила с ним как с мужем, которого нужно терпеть, поддерживать, лечить.
Он как жест доверия предложил свободный брак. Это был не диалог – диктат. Оставил право изменять. Потому что художник. Ибо гений.
Он всюду кричал, что любит Розалию. Писал, говорил, вспоминал. Но это была такая же любовь, как его партийность в Лукьяновке: красивый вслух, пустой на деле. Не преданность – риторика.
И Бог снова коснулся его жизни.
Розалия забеременела. Володя ждал ребенка. Готовился к отцовству. Но сверху Бог решил по-другому.
Дикая боль. Внематочная. Разрыв трубы. Угроза жизни женщины.
Врачи вырезали все. Стерильность навсегда. Точка.
На Володю снова взошло вдохновение. Буквы били, как игла швейной машинки.