Я помню, как отец ломал мне пальцы, когда узнал, что я пишу. «Разве мужик должен писать, как баба?» – говорил он. «Мужик работает. Мужик молчит. Мужик зарабатывает деньги и удерживает семью. Что ты получишь своей писаниной?».
И я молчал. Спрятал тетрадь в курятнике.
Научился быть мужчиной так, как учатся стрелять: из-за ран. Я могу зарабатывать. Словами. В конце концов, даже за склепанные эссе мне платят. Хотя бы этот бородатый профессор Грушевский.
А теперь вот. Или я человек? Стою в туалете. Убежал от самого себя.
Я знаю себя. Потому что я знал: все, что начинается так, закончится смертью.
И здесь. Прикосновение.
Я обернулся. Он молчал.
Ледяные пальцы скользнули мне по челюсти.
Грех? Я в это не верю. Я всегда представлял себя Мефистофелем. Тем, кто соблазняет. Тем, кто смеется в огне.
Но сейчас я был Фаустом во львовском сортире.
И Он. Не ангел, не демон. Просто тот, кто коснулся меня первым.
— Отброс! — знакомый голос грянул из коридора. Катин человек.
Я даже не дрогнул.
Надо быть честным с самим собой. Я хотел еще.
## #2. Праздник Ельжбета
Львов. 24.12.1904 г., сразу после событий первой главы
(Володя)
Заграничный съезд РУП
Зашпортался за косяком. Дал этому Отелло фору во времени.
— Шлендер! Сейчас я тебя улучшу! – бросил он мне.
Отвратительно. Но мне все равно.
А потом удар. В лоб, без прелюдий. Хрясь – и я уже соскребаю щеку с пола. Мои мысли – как пустые страницы. Мне его Катя зря не нужна. Жалко. Нет ничего смешнее мужчины, которому изменили. Как будто его кулаки что-то изменят.
Чувствую липкую кровь на щеке. Он хотел выбить из меня чувства к его женщине, дурак. Но получи и от меня.
Его лицо – это мои кулаки. Меня тошнит. Тело надо мной смеется: вот тебе, социалист, вот тебе, писателю — высокие чувства.
Симон. Он сидел на полу коридора, ноги распростерты, один ботинок взлетел. Кожаный портфель — раскрытый, книги выпадали: Grammaire française, Littérature française, что-то из Гюго. Наполеон из Полтавы, блин.
Я подполз. Прикоснулся. Жар. Горит. Кожа мокрая и горячая, как чайник. Эти самые ледяные глаза неизвестно куда смотрят.
- Сволочь... - прошептал я, не зная, к кому.
Звук.
Поднять – тяжелый. А ведь я еще в крови, подбитый. Но я поднял его. Прижал к себе. Слышал, как бьется сердце. Или мое, или его уже разберешь.
В экипаж, на мороз. Быстрее. Едем.
- К врачу.
Лакомый к деньгам врач. Не понимаю ни слова. Кричу:
– Вот – твои кроны! Я из Киева! Лечи давай! Все, что есть.
Он шипит, машет руками. Наконец-то укол. Симон бледнеет, но глаза еще закрыты.
Домой, ко мне. За окном – строят собор. Святой Эльжбеты. Гора камней во имя большой любви. Буржуйские прихоти. Лучше бы бедным раздали. Или дороги починили. Той самой любви, что ей воткнул резак в сердце грязный чехоточный террорист прямо на улице. Королю. Убита грязным анархистом при свидетелях.
Симон кашляет, что-то бормочет на ходу. Половину не понимаю. Сколько знает этот недолговечный попович?
Дома.
Клад на кровать.
Холоден, уже не дрожит.
Волосы падают на лоб — снова. Длинные ресницы – зачем они мужчине?
— Родилась нелепая мышка… — шепчет он.
– Что?! -
– Ничего. Просто мышь родилась, большой шум, а мышь… Ювенал. Неважно.
Глаза открывает медленно. Как проснувшиеся не в своей жизни.
- Ты...? - спрашивает.
- Винниченко. Можно Володя. Твой спаситель.
– Да я читал тебя. Я знаю. Мефистофель ты… – кашель. — Курносая на этот раз меня не забрала.
— Кирпа?
— Ну... смерть. Фольклор. Mors certa, hora incerta.
Я криво усмехаюсь. Да, самое время. Пить. Достаю кальвадос из шкафа. Две рюмки.
– За Рождество? – спрашивает он.
– Я неверующий – мне все равно.
– А я семинарист. Исключили за месяц до окончания. Пью для профилактики. Corpus meum sanat spiritus.
– Ты болен прямо сейчас, – говорю. Какого черта меня трясет от того, что этот доходяга кашляет? Глаза. Сейчас они снова сменились серым, теплым. Как тогда на трибуне. Надо достать свои кисти – я его нарисую.
Брызгает из меня.
– Папа. Рождество сегодня только у католиков. Наше еще не скоро. Однако когда-нибудь и мы перейдем на нормальный календарь.
– Идиот, – говорю, какой еще календарь, на себя посмотри. Но сам смеюсь. Меня аж разрывает изнутри.
Ищет что-нибудь в портфеле. Нервничает. Очки есть. Но это очевидно не все.
– Что ты ищешь? Я же тебя из того света вытащил. Можешь сказать. Не чужие люди.
Он смотрит на меня, почти стесняясь. Странное чувство. Мы ведь взрослые. Мне 24, а ему 25. (Мне говорили, что он старше).
– Франко. Иван Франко. Приглашает. Тебя тоже. Я сказал ему, что приедет лучший молодой писатель из великой Украины. Мой друг! Я солгал. Но уже не важно.