Оля спала. Леся дышала ровно.
Симон сидел на полу, молча.
Пахло уксусом, молоком и железом.
Утром он допишет:
«...По мне — я снова в деле.
Если надо, буду работать без гонорара. Ибо знаю, что теперь должен.
(Письмо Михаилу Грушевскому, 1911 г.)
Симон возвращался к профессору.
К политике.
К изд.
В Украину.
> ПРИМЕЧАНИЕ. Дочь Симон и Оля назвали в честь Леси Украинки (Ларисы Косач). По документам она была Лариса Петлюра, сокращен Леся.
> ПРИМЕЧАНИЕ 2. Симон действительно в те дни писал письмо Грушевскому о финансовой стороне открытия издания в Москве.
## #11. Материал
I. ДІМ НА ВТОРОМ ВОЛКОНСКОМ.
Москва, август 1914
(Квартира Симона)
В июне застрелили эрцгерцога. В августе Россия влезла в войну. Передовицы называли ее Большой. В Москве тишина. Мобилизации еще не последовало. Скамейки работали. Люди ходили на службу. Писали письма. Жили, как обычно.
Симон работал бухгалтером в страховой, а по вечерам допоздна просиживал в редакции «Украинской жизни» — единственного украинского издания в империи, хоть и на русском языке. По-украински нельзя было вообще. Его товарища из Полтавы посадили прямо за то, что держал украинский шрифт в шкафу.
Всю редакторскую работу тянул безвозмездно. Просто ради дела. Даже не ради спасибо. Потому что это недоступная роскошь, благодарность.
Тотальная бедность. Денег не хватало ни на что.
Кухня воняла сыростью и скислым молоком. Леся кашляла по ночам от сквозняка. Оля спала, барахтаясь. Она уже не спрашивала, когда он перестанет тащить все на себе. Знала: не перестанет.
«Чтобы я в тот день, когда тебя встретила, просто сгнила посреди дороги…» — как-то прошептала. Без злобы. Как констатацию. А дальше уже сыпалось все: и стыд, и вера, и благородство.
Она хотела венчания. Ибо как это жить, как сучка без имени и креста.
"Bo to nie жизнь, tylko грех, kurwa jego mać," - говорила.
И так, как ты живешь, to nawet антихрист крестится.» Она же из Полтавы, но ze szlachty.
А жить без брака – wstyd.
А как жениться, когда документов нет.
А потом был ребенок, который не родился. Врач сказал: не будет больше. Тело смолкло. Занемел.
Тихо показалось.
II. УЛЬТИМАТУМ
29 августа 1914г.
Вид-во “Украинская жизнь” Москва, Леонтьєвський пер., 11
Жандармы пришли утром. Двое в шинелях, один в штатском. Без пояснений. Бросали тексты на пол, били по столам, ломали дверцы.
Они пришли не за газеткой - за распиской в повиновении. Им требовалось заявление: не «за царя», а против своих.
— Так вы, хохлы, тут свою газетку варганите? Украину себе придумали, да?
Симон молчал. Один из них развернул листок.
— Напечатаешь. На всю первую страницу.
«Украинцы за царя, за веру, за матушку Россию. Продажные галичане — наши враги».
С подписью. Твоей. Сука мазепинская.
– Не будет такой подписи, – сказал Симон.
— Не будет — заберём дочку.
А бабу твою – на управу.
Там объяснят, что мы один народ.
Так, чтобы она это почувствовала.
Чтобы братская любовь — из горла вылилась и между ног потекла.
Он снизил глаза.
Потом подписал.
Франко вдруг предстал перед ним.
Не из книг – как есть.
Петр рядом. В свитере.
«Продажные галичане».
И его подпись под этим.
> ПРИМЕЧАНИЕ. Статья вышла 30.07.1914г. Ею до сих пор тыкают, когда нужно найти "компромат" на С. Петлюру. Благодаря этой статье издание досуществовало до 1917 года. А другого на всю империю не было.
III. ЧЕТЫРЕ ГРАНИЦЫ
(Володя)
Я приехал не из-за бабы. И не из-за литературы. Я приехал за материалом. Четыре границы. Два фронта.
Фальшивые бумаги. Взятки. Риск. Мне надо было увидеть его.
Симона.
Я писал о нем. Дрочил, потому что хотел проверить, работает ли еще воображение. Не из любви. Просто нужно было поглубже. Грязнее. Вернее. Потому что текст сам себя не напишет. Если еще раз посмотрю – будет материал. Даже если посадят. Выйду и напишу. Что еще мне нужно?
Я хотел убедиться, дышит ли. Или Москва вставила ему гнилой штык. И если вставила – взять это сгнилое вдохновение с собой. На память. Текст. На потом.
Он меня не ждет. Я не писал, что приеду.
IV. ВСТРЕЧА
(Володя)
Конец сентября 1914 г.
Вид-во “Украинская жизнь” Москва, Леонтьєвський пер., 11
Осенний сырой вечер. В этом городе всегда мерзкая погода. Я получил сегодня. Парикмахерская, кофе. Пару часов здесь.
Ткнул дверь ногой. Редакция.
Воздух ударил в лицо — горячий, сладковатый, кислый.
Клей. Краска. Страх.
Все липкое. Все напряжено.
Воздух как слюна жандарма. С потом. С табаком. С презрением. Я пошел вглубь.
Каблук скрипел по паркету.
Хороший вид: черная шляпа, новое суконное пальто, штиблеты.