Кабинет. Их двое. Он и какая-то старая дура. По разным углам.
Он в стопке бумаг. Под лампой.
На столе какой-то грубый ящик.
Рука в чернилах.
Пальцы блестят, словно только что вытянутые из какого-то тела.
На нем что-то серое, затертое, без контраста. Как пепел.
Тело высохло, обострилось.
Москва высосала: щеки исчезли, на лбу тонкие штрихи.
Сидит, ноги подобрал. Как ребенок.
Очки отблескивают.
Что-то скребет.
Поднял голову. Вернулся к старой курице.
— Клавдия Петровна, вы свободны. Идите домой.
Она удалилась. Мы остались сами.
Я сел рядом. Он не двигался.
За окном били церковные колокола.
Губи.
Те же.
Пересохшие, потрескавшиеся, с ожесточенной каплей крови в трещине посреди дуги.
Стали более чувствительны.
На черта они мужу, до сих пор не понимаю.
Его Оля. Он ее лизал. Всю.
Той трещиной. С кровью. С тем же ртом.
Буржуазная рвота.
"Кто ты есть - ты выпил меня до дна!" — вспомнилась откуда-то услышанная рифма.
Без музыки, без смысла.
Я завис.
Нет мнения. Ни слова. Только эта трещина. И тишина.
Из которой некуда было выйти.
— Ну что, балерина? Дотанцевал?.. Или еще крутишься? Пока в заднице уже царская палка с двуглавой курицей?
Посмотрел.
Молча.
Достал спички. Вытащил сигарету.
Взял ее. Краем рта.
Начал чиркать.
Не воспламенялась.
А у меня дернуло в паху, как при ударе изнутри.
Резко. Противно.
Как будто кто-то копнул между ног — не снаружи, а с тела.
– Я… приехал. Нюхнуть. Дышишь? Или… как все — труп?
Он молчал. Потом сказал:
— Я от тебя не убегаю. Ты сам. Через границы прошел. Себя посадил по моему образу. Сам дрочивал. Сам рыдал. Сам писал. И сам из меня сделал идиота.
Вижу, что он закипает.
Снова чиркает.
На этот раз вышло.
Я его зажег.
– Твой персонаж – не меня пародирует. Себя разоблачает. В тюрьме с листом, набитым спермой, с моими волосами, губами, пальцами. Это ты. Меня там нет. Только лицо.
Я ответил:
— Мне нужно было, чтобы ты это прочел. Как я тебя оттуда еще достану? Ты ведь не отвечаешь. Никогда.
Симон продолжал:
– Не отвечаю. Кто ты мне?
Густой дым мне в лицо.
Я умолк. Он рассек, как критик. Вдруг смех. Без эмоции.
— Грушевский говорит, — добавляет Симон, — что тебе нужно писать руками, а не х*ем. Ибо другие части тела обижаются. Это цитата. Реальная.
Шире усмехнулся.
Эти губы. Растянулись.
Сигарета двигается. Вверх-вниз.
– А Ефремов? Вы ведь сидели вместе. Он видел твою дрочку на кусок зашторенной бумаги.
Пауза.
Он будто что-то прикинул.
Разворачивается. Переставляет стул.
Лицом ко мне.
Отодвигает бумаги, обнажая стол.
Глаза – колючие.
Подтягивает к себе грубый ящик, где мгновение назад была свалка документов.
Движения быстрые.
Уверены.
Сверлит меня своими льдинами:
— Ты сказал ему, чье это было письмо, Володя?
Я сжал зубы.
Скрывать нечего.
Он совсем рядом. Я уже слышу его кожей из-под рубашки.
– А твоя Оля тебя хочет? Сосет твои грязные пальцы? Что же ты, такой верующий, с ней не обвенчался? Чего боишься?
— Я с ней, потому что хочу, и у меня есть ребенок. А ты с текстом. И с х*ем. Больше не с кем.
Тут я начал нести дурака:
— Так почему ты до сих пор в моих книгах?
Симон не унимался:
- Ты не можешь жить, когда не пишешь. А пишешь только пока я в тебе.
Я и мёртвые дети.
Больше у тебя нечем вдохновляться.
Детей не будет.
Остался я.
Другого материала у тебя нет.
Мы молчали.
Симон вытер руки от чернил губкой.
Наклонился ко мне. На ухо.
– Я читал и вторую часть. О любви на продажу. Ты знаешь, как выглядит аборт вблизи? Как кровь, последующая после тебя? Ты думаешь, что твои деньги того стоят?
Я ничего не сказал.
– Свобода – не когда ты можешь. Свобода – когда тебе не нужно, – сказал Симон.
Симон молчит.
Только смотрит. Трудно.
По мне.
На мой пояс.
Снимает очки.
Зрачки крапинками.
Прыжком садится сверху ящика.
Напротив меня.
Его пряжка.
На уровне глаз.
Коленки.
Сапог по моему плечу.
Левым.
Да, это так.
Взгляд.
Сверху.
Платье моего пальто теперь обозначено. Грязи. От него.
Я уже не выдерживаю.
Расстегиваю пояс.
Рука.
Двигаюсь.
Слова выстреливают из меня.
Неконтролируемо.
Без упину.
– Ты сидишь во мне, как слизь в легких. Как волосы между зубов.
Я открываю книгу, там ты.
Толкаю в женщину, ты во мне.
Мои грязные пальцы – твой запах.
Я не живу. Я тебя ношу.
Без тебя я пустая обертка.
А ты?
Без меня.
Есть ребенок.
Есть женщина,
И даже чертову эту печатную Украину.