Все.
Кроме меня.
Симон не перебивает.
Смотрит.
По мне.
С руки.
Криво улыбается.
Кровь на губе.
Проступает. Свежая капля.
Кивает.
раз,
раз,
раз
в такт моим движениям.
Мне кажется, что он управляет мной.
С этого ящика.
Все.
Выдыхаю.
Саймон усмехнулся.
— Даже карандашом тыкать не пришлось.
Я не ответил. Улыбнулся. Едва.
Прыгает вниз.
Ставь между моих колен.
Смотрит на меня мокрым сверху.
Давится смехом.
Аж глаза влажные.
Оценка количества.
– Три пьесы, – сказал. — Может, еще что-нибудь. Не зря рвал границы.
Лезет в карман. По-хозяйски.
- Держи. Вытирай свой материал.
На пару лет хватит. Чтобы не умерла украинская литература.
Даже глаза не отвел.
Я плюнул словами:
— Ты меня терпишь, потому что я от Харлампиевича. А бухгалтер никогда не режет то, что дает деньги.
Потом развернулся и ушел. Не оглядываясь.
Но запах остался.
Клей. Краска. Страх.
И немного Симона.
ПРИМЕЧАНИЕ. В тех числах В.Винниченко действительно был в Москве два дня. Цель визита неизвестна.
V. ЭПИЛОГ: МИНСК
(Саймон)
Когда он вышел из редакции, воняло снегом. И еще Володею.
Парфюм был резкий, холодный, дорогой.
Симон запомнил. Этот запах лип к пальто, к коже.
Дома было темно.
Оля спала прямо в одежде, не разувшись, с Лесей на груди.
Собралась в сторону, потому что кололо в животе. Так меньше.
Держала ребенка как дым — глухо, яростно.
В хате было холодно. Стенка сирела, и из окна тянуло. Ребенок кашлял по ночам, лекарство кончилось. Пальто было теплее одеяла.
Он свалился рядом. Просто так. Обувь. В пальто. Леся во сне сжала его пальцы своей ладошкой. Он почувствовал жар. Настоящий. Оля слегка шевельнулась и замерла.
– Обвенчаемся, – сказал. Уезжаю. А если не вернусь, чтобы она не была ничейной.
Оля слегка шевельнулась - и, не открывая глаз, пробормотала:
— Снова тот pierdolony получил?..
В тридцать шесть его жизнь снова перевернулась. Прямо в комнате, где сиреет стена.
Смешно, но каждый раз менялся он только после Володи.
---
Статья расползлась по передовице. Ценой совести Симон спас редакцию: она продержалась до 1917 года. Но остаться он не смог. Как не мог и не беспокоиться об Оле с Лесей.
Война.
Для мужчины – одна работа.
Записался в Комитет помощи армии.
Западный фронт. Варшава-Вольно-Минск.
Не стреляйте. Возить одеяла, хлеб, лекарство.
С его зрением в стрелке не участвовали, но участие принципиально.
Верил: Антанта выигрывает.
А тогда и у нас будет шанс.
Чтобы иметь право говорить об Украине, нужно быть там. С самого начала.
На фронте он впервые сел за руль.
Автомобили стали обычным транспортом. И он научился. Сам. Потому что нужно было.
И в первый раз форма.
Без погон.
Но не одолжен.
Мой собственный.
***
Собирались. На поезд. В Минск.
Леся спрашивала, можно ли взять киску.
Ту, блохастую, спящую на тряпке у плиты.
Он смотрел на нее и вдруг подумал:
а будет ли она когда-нибудь в Полтаве? Дома?
Кивнул.
Леся схватила кошку.
И все поняла.
## #12. Генерал
I. ВРАГ
осень 1914 г. – весна 1917 г.
Первая мировая
Саймон 35-37
Западный фронт. Грязь, обмороженные пальцы, запах сгоревшего пота и мочи. Здесь не стреляли — считали. Сколько бинтов, мертвых, уцелевших, и на сколько хватит морфина.
Уполномочен союзу земств России.
Земгусар.
Помощник армии.
Его оружие – записная книжка и бумаги.
Над ними смеялись. Но те, кто выносил кишки из-под шинели, молчали. Героика ничего не значит, когда воняет разложенным.
Иногда важно количество не убитых врагов, а спасенных своих.
Симон вгрызался в работу.
Писал. Нет статьи. Рапорты, списки, проклятия. Договаривался с откормленными штабными, искал щели в приказах, обманывал, махал. Не ради правды — ради перевязки.
Научился играть роли автоматически: правильно нажимать, сколько раз звонить, кому нажаловаться, кому пригрозить, как выложить фамилию на стол. Шантаж, слеза, идея, старый знакомый – все шло в ход.
Его боялись. Потому что не звал друзей, не пил, не пил. Держал все сам. Тупо. Молча.
Иногда говорил. Когда уж молчать было невыносимо.
Не звал к героизму.
Говорил просто. О хлебе. О тишине. О том, что нужно выстоять еще сутки.
Его слушали. Не за стиль. Присутствие.
Следовали за ним.
Без митингов. Без приказов.
Он это чувствовал. И принимал.
Симон нашел общий язык с солдатами. Понял их боли и мечты. Стал своим.
Спал ночью, иногда сидя.
Тело не хотело покоя, только разрядки. Но не мог.
Пробовал.
Не получалось.
Сам себя, как другие, тоже не прикасался. От этого легче не становилось. А значит, не нужно.