Россия проигрывала.
Выдумала термин: стратегическое отступление.
Как это, Симон не знал.
Надо было учиться жить без надежды, без карты выхода.
Принимать что смысла может и не быть. Только долг.
День — как бинт, которым затягиваешь рану, зная, что не залечишь.
Может быть, нужно просто выстоять. Дождись.
Еще немного.
Удержись.
> МОНОГРАФИЯ. Было 2 основных фронта I-ой мировой. Западный во Франции, Бельгии и т.д. И Восточный в России. Но Россия делила фронты по отношению к себе. Симон был на Восточном фронте, в части которого определила Западный: Варшава, Минск, Лодзь. Отправили, потому что знал польский.
IV. БЕЛЫЕ ПЕРЧАТКИ
Луцк, февраль 1917г.
Здание староства глушило звуки, словно закутанное в песок — шаги едва проскальзывали, теряясь в толще. За окном таял снег. Симон стоял в своей потертой шинели без погон. В руках список и еще один мелко списанный бланк. Его задача: добиться лекарства и перевязок для раненых.
– Расчистить вход! Генерал! – крикнули с улицы.
Дверь распахнулась, и он вошел. Высокое. Состоянный. Идеален. Сапоги как лак. Особенно Симону впали в глаза белые кожаные перчатки. Павел Скоропадский. Нос себя не как человек, а как фигура.
Они встретились глазами. С первого взгляда узнали.
- В прошлый раз был полковник. А сейчас генерал. Хорошо идете. Без остановок, – бросил Симон резко. — Потомок гетманов в волынской грязи. Я вас уже пол года как ищу. Ротмистры ваши дубовые.
— Простите, но в отличие от вас, я воюю.
— Воевать можно не только оружием.
— Господин Петлюра, оставьте ваш дешевый фарс. Прежде всего должен быть порядок. Ordnung muss sein. Я был в Прибалтике. А вы тут, на Западном.
— И именно поэтому мы имеем горы тел и мертвые глаза. Ибо вы о порядке. А не о человеке.
— Мы же с вами встречались раньше, — нагадав Скоропадський, ледь усміхнувшись. — Помнится, тогда тоже сыпали эти фразы для бедных. Вы не меняетесь.
– Вы тоже. И тогда, и сейчас — ни слова на украинском.
— Моя семья служила Империи. Украинский, простите, не был… необходим.
— А меня за украинский выгнали из семинарии. Un billet de loup (волчий билет). Вот что дала мне империя. Оберните ваш светлейший взгляд сюда…
Симон представил ему список. Жест был почти пощечиной.
– Это ваши… холопы. Полошки, Лубны, Чутово. Один из них гниет в погребе. Его дед возил вам овес. Помните?
Скоропадский молча просмотрел бланк. Глаза немного смягчились.
— Знакомая фамилия. Да.
- Нет бинтов. Нет морфина. Ничего. Он молится, чтобы умереть. Как и все остальные. А вы здесь. В теплом мундире. В лампасах.
Скоропадский глянул — сухо, почти со скукой.
— Я отдам приказ. Перевязки. Хинин. Морфин. К завтрашнему утру.
- И солдата дадите? Или сами присмотрите, чтобы что-то не растворилось?
— Не беспокойтесь. У меня даже украденное возвращают с накладной.
— А вы с них шкуру соберете? Зря вы смеетесь, генерал. Царизм дышит на ладан. Еще несколько дней – и все покатится.
Скоропадский взглянул с тем пренебрежительным равнодушием, которое идет с кровью: династии Романовых — триста лет, и еще столько же простоит.
– Увидите, – сказал Симон тихо. - Очень скоро.
— Вы опасны, господин Петлюра. Опасны своей уверенностью. В этом — беда фанатиков.
Симон посмотрел на него в пол глаза. Медленно. С той же осанкой, с которой парижанин взглянул бы на мокрую обувь слуги:
— Знаете, чем вы опасны, генерал? Vous это un nerf brûlé. (Вы обгоревший нерв.) В этом — вся старая империя.
— А вы — мыльная пена. Взлетели — и через минуту от вас только пятно на асфальте.
– Возможно. Но меня ждет трибуна. Минск. А дальше – Киев. А вас еще увидим.
Скоропадский резко обернулся:
— Здесь командую я!
….И всё-таки жаль, что мы не в театре. У вас бы вышел... достойный антагонист.
Генерал развернулся к выходу.
Симон не ответил.
По плану надо было мило улыбнуться, но челюсть не слушалась. Вместо этого получилось что-то среднее между улыбкой и сжатой болью. Тогда он заговорил — ниже, чем нужно, как сам не планировал:
— Павел… как вас отчество… Je vous enpri. (фр. Прошу вас) Прошу. Дайте медикаменты. Там ребята. Им больно. Один уже грыз бинт. Другой плакал. Как ребенок.
(Пауза. Один… два… – Сейчас!)
Скоропадский обернулся. Дольше смотрел.
— Не все, выходит, социалисты — конченые. Я отдам приказ. Но — не для вас. Для них. (Показав на список).
Он вышел. Дверь захлопнулась мягко.
Симон остался неподвижным. В пальцах – вдруг спазм. Он машинально сжал бланк так, что остался след на ладони. Отсчитал до десяти. Тогда медленно выпрямился и собрал бумаги.
Он мог бы сказать что-то о героизме, нации, истории… но это для других зрителей. Не для генерала. А к себе прошептал: