Писал статьи.
Ничего не понял.
Сказал: "Будет еще."
IX. НУЛЕВЫЙ УНИВЕРСАЛ
Март 1917 г.
Москва
Она узнала последней.
Грушевский зовет его в Киев.
Это дьяка. За дочь. За нее.
Она расцвела внутри.
Наконец-то. Не зря. Не в тень. Не молча.
Он уедет и возьмет ее с собой.
В свою Украину. Она там никогда не была.
Но он двинется сам.
И даже это не вправило ей мозг.
Она ждала прощальной ночи.
Как обычно. Как после ссор. До потери пульса.
Он собирался усердно.
Гладил рубашку. Подбирал галстук. Парфюм. Чистил ботинки.
Она спросила – зачем.
– Потому что я буду у власти, – сказал.
Он подошел, когда было уже поздно.
Не обнял. Ничего не сказал.
Просто взял ее. Как обычно.
Без жалости. Без страсти.
Как ритуал.
– Я напишу, – бросил в спешке.
Когда дверь захлопнулась, она не плакала.
Только скрутило то, чего уже не было.
То, что из нее вырезали.
Как призрак боли. Как упоминание о теле.
Она осталась.
Она поедет за ним со временем. Он позовет. Как найдет комнату.
Как войдет во власть.
Когда вернется их любовь.
X. ЧЕМЛИНА
Разбирала вещи. Наткнулась на чемодан.
Черная. Крепкая кожа. Металлические углы. С замком.
Он называл ее "писательской".
Говорил: "для вдохновения".
Никогда не открывал при ней.
Сперва отодвинула. Потом вернулась.
Сняла с полки щипцы для угля. И выбила замок.
Металл подвергся второму удару.
Крышка открылась тяжело, словно сопротивлялась.
От удара верхний лист сдвинулся и упал на пол.
Она его не увидела.
Их были сотни.
Неотправленные письма от Володи.
Слишком откровенны. Те, которых он испугался.
Другая часть – ответы.
От S.
Почерк – с крестообразными Т.
Она не знала, чей он. Но читала.
Некоторым письмам было больше десяти лет.
Сила.
Бумаги. Строки. Буквы.
Писаны на том языке, на котором он не заговорит. Никогда.
Фразы сшиты так, что она не смогла остановиться.
Латынь, французский, польский, немецкий и еще какие-то неизвестные языки.
Неглупый человек.
Писал к какой-то балерине. Роза выдохнула. Кто же их не любит?
Они говорили о вещах, о которых с ней некогда.
О власти. О религии. Об искусстве. О проституции. О вине. О праве на жестокость.
Этот голос, живой, острый, странный. Сыпал иглы. Шутил. Говорил на одном языке с ее мужем.
Обращение на "ты".
Стиль. Ритм. Дыхание в буквах.
П.С.
П.П.П.С
И вдруг – знакомые слова.
Она их уже слыхала. От Володи.
В постели. После ссоры. В Париже.
А теперь они здесь.
В этом почерке.
В этой крестообразной Т.
И она поняла:
это была не другая женщина.
Человек.
Это были его слова.
Володя просто калька.
Она не рыдала. Собрала письма. Ушла во двор.
Сожгла все.
Дома заметила еще один листок — на полу.
Согнутый, с пятнами.
Подняла. Коснулась языком.
Вкус знаком.
Ее Володи.
XI. П. С.
Володю,
Не приходите.
Не смей ехать сюда.
Это не твоя scena. Не для тебя шапка, не твоя tribune.
Сиди в Москве.
В политику не лезь. Это nicht für dich.
Украине, между прочим, будет без тебя легче.
И всем.
Такова жизнь, гений.
Любишь женщину – люби.
Хочешь писать – пиши.
Дрочить – разрешаю.
Но сиди и не рыпайся.
Целую в лоб.
С.
P.S. Сколько раз?
(Видишь, я учу новый язык)
> ПРИМЕЧАНИЕ. Там, где Володя пишет о 14-м ребенке – это прежде всего провокация к самому Чикаленку (описано в главе Харлампиевича).
> ЛИСТ РОЗАЛИ, 1919 Г.:
Спасибо тебе, что ты дал мне счастье, что позволил мне чувствовать, понимать и любить!
(Письмо написано уже в эмиграции, после отъезда из Украины, в надежде на новую жизнь).
> ПРИМЕЧАНИЕ. Ольга Петлюра и Розалия Лифшиц имели разницу в возрасте 5 месяцев.
## #14. Оля+Симон
Апрель 1917 г.
Минск.
Съезд войск Западного фронта
(первая мировая война)
I. TRIBUNE
Зал был душным, несло потом, сыростью и старыми шинелями. Солдаты лепились плотно, плечом к плечу, кашляли, ерзали, некоторые дремали.
Что-то изменилось. Не звук – ритм.
Он стоял сбоку. Достал серебряные часы на цепочке. Посмотрел. Кивнул. Спрятал. Все – точно.
Тишина покатилась по залу, как волна.
Он не торопился. Трибуна никуда не денется. Она ждала его.
На деревянный подмосток сошел худой человек среднего роста с пепельными волосами.
Черная кожанка.
Сидела на нем как часть тела.
Он не сбросил ее. Только потянулся к воротнику. Зал замер. Но не расстегнул.
Вместо этого медленно снял черную кожаную перчатку. Затем вторую. Положил обе на край трибуны. Как часть себя. Будто без них будет говорить правдивее.