– Марек, хоть ты… прекрати… – бормочет Симон и ныряет в теплую воду.
Оля. Входит. Тихо. Домашнее теплое платье, брусок. Шелковые тапочки. Несет чашку заваренной травы. Всегда лечит.
Скептически, но ровно:
— Znowu biłeś jakiegoś smoka? Колейнего? (Снова дракона давил, дежурного?)
(Пауза, рассматривающая тело)
— Новый репертуар?
(новый репертуар?)
Симон кивает. Прихлебывает. Медленно.
Оля садится на скамеечку рядом. Взгляд – на синяках и раздражение нежных мест. Потом – в глаза.
— Zażywałeś coś? (Принимал ли что-нибудь?)
— Вышло наконец.
Пауза. Тишина.
Оля:
- И что, было warto? (Было того стоит?)
Молчит. Смотрит на изразце, как всегда. Всегда эти лазурные изразцы.
Оля кивает в сторону антресольки.
– Dać coś? (Дать что-нибудь?)
– Уже нет.
— Или в тот раз в день bedziesz dochodził do siebie? (Сколько дней будешь оклигать на этот раз).
Симон криво улыбается.
– Недолго. Неглубоко.
Он встает. Обтирается. Надевает теплый халат. Пытается подпоясаться. Шарится от боли. Садится на борт. Возвращается туловищем к ней, босой, с влажными волосами.
- Москали зайдут в Киев. Готовьтесь ехать. С малышкой. Я останусь.
Оля смотрит. Спокойно.
- Kocham cię. Я тебя люблю, – говорит он на обоих языках.
Оля не отвечает. Коснется легко устами его лба — нет ли горячки. Молча встает. Идет ставить чайник. Марек за ней.
************
На тумбе – комплект.
Кобзарь - в пол ладони. Черная кожа, мягкий переплет, слепое тиснение. Для тайного кармана. Багровая плетеная закладка, как рассеченная вена.
Рядом – четки. Те же. Бусины цвета запеченной крови, черный ониксовый крест. Кисточка – как последняя капля на коже.
Берет. Обматывает четки вокруг запястья – раз, два. Скользят по коже свободно, приятно. Если три – как браслет, потужится. Однако так никто не видит.
Кобзаря – в карман. Самый ценный подарок. Одевается. И вспоминает.
***************************
I. ДОМ РУССОВЫХ
Полтава. 19 февраля 1900 г.
Стопки книг, тетради, запах печеных яблок. Густой дым. Под стенами – темные шкафы, на окнах белые занавески с прошвой, на столе – самовар, сырники, открытки с репродукциями. София Русова в теплом, строгом наряде, причесанная лентами, разговаривает с грузином. В окне – земская управа, напротив.
Сотни гостей отовсюду. День рождения Шевченко. Будет кролик, снова. Но пока чай, стихи, дискуссии. Обыски обязательно, но не сейчас.
Русовы здесь всего год. Вокруг них весь цвет, в каждом городе. Сейчас это Полтава. Стоит им появиться где-то, как через месяц – кружки, подпольные школы, литературные вечера.
Симон стоит у стены, греет руки о горячую чашку. Очки. Рубашка и жилет на пуговицах – плотно, плечи и талия акцентированы.
Тело стройное, спина ровная. Лицо чистое. Усов нет. Черты детские, губы рыхлые. Ему двадцать, но никто не верит. Но глаза слишком внимательны, холодны.
Мимо пролетают две барышни в сценических костюмах — чьи-то дочери. Одна прячет улыбку, другая, более гибкая, выныривает перед ним:
— Господин… — звенит, игриво. – Поможете?
Симон прицельно смущается.
— А что… вам… нужно?
Девушка поворачивается спиной.
—Застежка застыла. Прямо здесь, у талии. Помогите. Подержите мои волосы и управьте ее.
Девушка поворачивается спиной.
Симон держит одной рукой ее кудри, Все вокруг следят. Кто-то смеется.
Девушка делает шаг назад. Вдавливает Симона в стену.
- Здесь, - девушка наклоняется. – Пожалуйста…
Он крепче сжал руку.
Симон поднимает руку, другая на волосах. Касается застежки – легко. Невидимо для всех пальцы ныряют между корсажем и поясом ниже, чем следует, дольше, чем нужно и глубже, чем нужно.
Девушка начинает таять, а зрители прыскают из наивного дурака: не умеет застежку вправить. Если бы знали, что на самом деле происходит.
Симон неуверенно отступает. Опускает глаза. Вздыхает. Закрывается:
-Девушки, так нельзя. Я… я семинарист. Я… служу Богу.
Все рушатся со смеху. Вот глупо.
- Да ну, неужели вы еще… никого не целовали? – девушке не смешно. Пальти. Влажная. Голос сбит.
> «Simone, tu la veux, cette fille. Avoue-le.» (Симон, ты же ее хочешь. Признайся.)
И только чуть-чуть, на дне зрачков, —
бесные огоньки. Сыграл. Поверили.
Допивает чай.
Девушки теряются, как бабочки.
Софья Русова, проходя мимо, легко прикасается к его плечу:
— Так пришли к нам?
— Разве вам можно отказать, сударыня?
— Вы уже в наших списках, молодой человек. Александр! — кричит мужчине. — Это тот, что в библиотеке Шевченко постоянно выписывает!
Александр Русов подходит, кивает. Смотрит из-под лба.
– Хорошо, – говорит. – Хорошо, что читаете.