Франко присел за стол:
– А где твой друг? – спросил почти весело. — Тот бесценный неограненный бриллиант, которого хвалил Грушевский, а Чикаленко пускал слезу?
Симон усмехнулся уголком губ. Мелькнуло в голове: "Тот "друг" в штаны напугал. Страх, что кто-то увидит его естество, оказался сильнее, чем стремление рецензии. Позор".
– За меня Грушевский тоже скажет. И Русова. Друг мой страдает, я думаю. В веселой компании, с лярвами. — сказал парень.
Франко, еще не успев усесться, машет трубкой:
- Бес с ним! Пока не начали… Ты же, Симон, знаешь это с недоумением?
Симон спокойно:
- Каким именно?
Франко, хмыкнув:
— Да с кем еще? С Максимом тем проклятым, Славинским!
Симон уголком уст:
— Знакомый, но это только будущая работа, как повезет. А что?
Франко сел за стол. Рыжий хвост прыгнул ему на плечи. Иван Яковлевич разводит руками, иронически:
— Дай ему копняка по жопе… он дурачок на целую голову. Лесю потерял! Столько лет прошло по нему — сама шелупонь возле нее. Говорил ей: еден Максим караулит. А он, десять лет до нее что… Весну они стояли и слушали…
Кот на плечах пристально глядит на владельца. Тот стучит кулаком по столу, сердито:
— А теперь она вообще си вцепила в того паскудного Цветка. Господи, слезь и посмотри!
Симон ровно, словно ставя противовес:
— Видел жену Максима. Достойно.
Франко вздыхает, но еще раз рубит:
— Может и так, может и так… Но Лесю потерять — что об дуб головой. Не забудь, Симон: скажи ему, что он козел.
Симон кивнул и засмеялся, передаст непременно, если увидит, либо в Киеве, либо в Питере.
Симон уезжает домой. Он физически ощутил это сладостное чувство тепла вплоть до пальцев на ногах. Родной Киев.
Рыжий нахал окончательно заснул на плечах живого классика. В воздухе завис густой дым.
Франко вертел перо в руках.
Тон его резко изменился:
- Обдумывал? Так на что ты пойдешь ради меня?
Симон посмотрел прямо в глаза:
– Я готов.
Франко внимательно посмотрел.
Это не был ответ на его вопросы.
Но тоже приемлемо.
В кабинете, среди книг и табачного дыма, сгустилась тишина.
> ПРИМЕЧАНИЕ. 1902 г. дом Франков первой посетила Леся Украинка. К матери она писала: «Далеко очень дом, аж за городом. Место хорошее и дом ничего себе».
> ПРИМЕЧАНИЕ 2. Музыковед Климент Квитка записал на фонограф голос И. Франко, мы его можем слышать сегодня. В 1917г. член Ц. Совета, зам. ген. секретаря судебных дел.
## #5. Львов. Раб Божий
Львов. Январь 1905г.
(Володя)
Квартира Володи
I. БРЕД
Время провисает в воздухе.
Загнал себя в угол. Не может он быть сильнее.
Это я. Это моя роль быть первым!
Я сидел на тухлом съезде паяцев и все видел. Публика хочет слушать ЕГО.
Не меня, писателя, гения, которого сам Горький похвалил (получил письмо: обещают гонорар, приглашает к себе!).
А его, Симона-недоучку. Серого. Никакого.
Я. Должен.
Быть.
Первым.
Главным. Единственным.
Не он.
С его бледной кожей. С его потертой одеждой.
Я снова это чувствую. Его нерв. Сухожилие. Безволосое дыхание тонкой холеной поповской кожи.
Дух табака и чего-то мне неизвестного. Ночь, рождественская.
Сейчас этот запах запечатлелся во мне хуже всякой сургучевой печати.
Хочу залезть внутрь. Не в тело. В голову.
Его воля – моя. Чтобы его мысли мои.
Сломаю ребра. Выверните шею. Потому что слабее. А я могу.
Смотрю в стакан: он смеется. Упражняет свои пепельные пряди.
Ледяной блеск. Уста. Что мужчине не подходят.
Я вою. Всеми внутренностями.
Хотел быть писателем. Дурак, подпись обрисовал с Шевченко.
Хотел стоять рядом с классиками. Был в шаге от мечты. Франко. У меня был шанс. Сам все разрушил.
Испугался до дрожей.
Не ушел. Будь там, Франко бы все увидел.
Кто бы я был после этого?
Боли внутри. Ад во рту. Кислород под языком.
Корки спермы и запах пота на помятой невыстиранной одежде.
Противно. Сам себе отвратителен.
Ты хотел славы, Володя. Получил позор.
Череп трещит, как перезрелый арбун херсонский в сентябре.
Он ко мне приходит, как только закрою глаза. Ночью. Иногда в одежде. Иногда без.
В очках. Изысканный. Страшный.
Какой я болван. Оборви это в себе, Володя. Прекращай.
Настоящий писатель должен страдать, но так ли?
Я пробовал писать. Несколько малых форм: эссе, рассказов. Заработать копеечку. Отвлечься.
Да нет.
В каждом ребенке, ребята, женщине я описываю ЕГО.
Он смотрит на меня с каждой написанной строчки.
Женщины. Идут перед глазами сплошной размазанной лентой.
Всякая — его призрак. Толчками усталой плоти я стараюсь выжать его из себя.