> — Я целую теперь… в последний раз…
Шум в голове. Голод. Едва стоит вместе со всеми. На бис. Улыбается. Как следует.
Все верно. Выстоял. Спас. Будет лучшая еда.
Только падает занавес, из этого ада. В чулках, в платье, в парике, с помадой. Не видел ни отцов, ни ребят.
******
Гримерка. Наконец-то. Рвет дверь.
Вдруг.
Замирает.
Дядя Устим, сидит. Дым.
Встряхивает пепел.
Спокойно. Смотрит.
Семка дышит, как загнанный. Дядя встает, держит его за плечо и говорит:
– Не переодевайся.
Больше ничего.
> ПРИМЕЧАНИЕ. С. Петлюра действительно играл женские роли в театре во время учебы. Шекспира в том числе ставили.
## #23. Демони
I. ХРОНИКА ЗАКОЛОТА
Бунт в Киеве начался 29 января 1918 года. Когда в Крутах погибали дети.
Москва постаралась. План, главари и завезенное быдло – оттуда. И местных предателей хватало.
Цель как три копейки: перед входом Муравьева вонзить нож в спину. Все больше крови — лучше.
“Центральная Рада убивает простых рабочих! Враг в Киеве, а не из Москвы!”
По Киеву было несколько гнезд. Шулявка. Разделение. Демеевка. Всеволод Петров зачистил. Утирки ликвидированы.
Оставался "Арсенал".
Язва с навозом.
Московские рабочие, склад оружия, "простые рабочие", почему-то стреляющие, как снайперы.
Власть об этом знала. Начали чистить.
Не успели. Свои изменили. Перешли к врагу и передали оружие. Шевченковский полк против государства.
1 февраля прибыл Петлюра с гайдамаками и стрелками Коновальца, добавил Болбочан со своими. Развязка надвигалась.
******
Симон в те дни жил в госпитале.
Когда имел время, резал бинты,
таскал раненых на холму.
Делал уколы, умел еще с западного фронта. Как надо – исповедовал. Библия в кармане. Но он и так помнил.
Ребята гибли.
Истекали кровью.
Выкрикивали легкие.
Видели свои внутренности.
Симон спрашивал себя: а стоит ли Украина?
Под залпы орудий. Под снегом.
Под мраком, который не таял и днем.
Глотал от боли. То, что можно.
И то, чего лучше не стоит.
II. СИМОН И ЕВГЕН
3 февраля 1918 года.
Здание второй Киевской гимназии.
Бибиковский бульвар, 18 (ныне б-р. Т.Шевченко)
Штин в гимназии стоял тяжелый, как пуля в легких: перемешанные бинты, карболка, сладкий морфин, мужской пот, горький табачный дым. Сейчас это здание служило госпиталем.
С улицы иногда стучало — артиллерия работала по Липкам. Оставался только Арсенал.
Высокие рамы стонали, что та любовница. Центральная Рада за углом – половина власти вшилась, но Грушевский и Ефремов остались. Володя пропал без вести.
Симон стоял у окна, несмотря на опасность, зажег спички. Серая стрелковая форма, своя посыпалась вчера. В тонких пальцах лезвие для нарезки бинтов. Кровавый цвет четок смешивался с пятнами крови на манжете. Следы ухода за ранеными.
Евгений наклонился от усталости на грубой скамейке. С дождя и под желоб. Едва Круты пережили. Теперь здесь. Держать боль, разъедающую внутренности, было невыносимо. Курил и молчал.
— На что ты пойдешь ради меня? – спросил Симон. Звякнул ногтем по оконному стеклу.
Реплика повисла, как дым.
– Что? - не понял Евгений.
Симон вернулся к нему:
- Гипотетически. Скажем, соврать. Предать? Перейти границу? Сделал бы?
Евгений посмотрел в пол: Если это нужно для Украины...
- К черту. Какой Украины. Для меня.
Евгений молчал. Затем хрипло:
– Я уже убивал за тебя.
Симон приблизился напротив. Опустил голову. Взгляд был спокоен.
Евгений поднял глаза. Талия. Впервые, когда он увидел Симона, думал, что тот треснет пополам. Плечи нормальные мужские. Но этот пояс. Хотя это не мешало ему при необходимости таскать раненых.
— Так ты меня любишь?
- Прекрати.
— А что же тогда, жолнер? Скажи!
Евгений молчал. Затем резко:
– Ну ты странный.
Уста растянулись в широкой улыбке:
– Странный? Как? – Симон не отвел взгляда.
— Ну… иногда прыгаешь между языками. Внутри фразы.
– И это все?
– Пишешь двумя руками. По-разному.
– Всем безразлично. Больше ничего? — уже с улыбкой.
(Тишина ватой набухла внутри комнаты.)
– А где все ребята? – вдруг поднял Симон.
– В борделе, – коротко ответил легкий.
– А ты? Не с ними. Не с санитаркой?
– Не хочу. Да. — резко выпалил Евгений. Слова застряли в оконной раме.
– А как? Как ты хочешь, Евгений? — прошептал Симон так близко, что уши Евгения почувствовали горячее дыхание.
Тонкие пальцы перед глазами крутили блестящее лезвие. Крестик скользил в такт каждому движению.
Тишина опустилась в комнате.
— А ты не знаешь. Да? Тебе не было времени.
Евгений выдохнул. Всё так. Вокруг сами воины.
Симон сел напротив.