Партер дышал как огромное тело.
В лифах поднималась грудь, влажная от духоты, кожа дымилась под стальными каркасами. Юбки шелестели, тесно терлись чулки с прошитыми коронками, скользили кружева панталонов. Пари качались, белые сетчатые перчатки ниспадали рябью на локте и фиксировались золотом на запястьях.
Било у носа прямо из двери: женское тело из-под корсетов, соленый мужской мускус, сперма, впитавшаяся во фраки и тщетно глушенная духами. А сверху над всем этим тянулся шлейф резкого анисового абсента.
В фойе проходили парни с шампанским в бокалах «мария-антуанетта» по форме груди обезглавленной королевы. Пена сползала по стеклу, брызги оседали на платьях.
И все это: грудь, волосы, чулки, пот, сперма, пудра, абсент, шампанское, сбивалось вместе, расползалось по ворсовым тротуарам и коридорам, текло по лестнице, словно по венам, вплоть до самых лож.
На бархатном барьере лежала тонкая лорнетка цвета кости. Симон время от времени снимал очки и, прищурившись, смотрел вниз на всю эту буржуазную сволочь. Володя же украдкой поглядывал на него.
Их было только двое в ложе. Той самой, что у сцены, на уровне партера: ты среди всех, но немного выше. Прожекторы висели совсем близко, черные и заряженные, но свет еще не включили. Спектакль не начался. Они ждали.
Симон спокоен и сконцентрирован.
Кот готовит когти к прыжку. Как сейчас справится, решится все.
— Готов созерцать буржуазный разврат? – бросил Симон полуулыбкой. — Tannhäuser Вагнера, между прочим.
Володя свернул пальцы на ножке бокала. Один уже был в нем, другой напрашивался.
– Меня буржуазный театр не интересует. Я создаю новый. Социалистический. С Горьким.
– Mais oui (фр. Ну да), – рассмеялся Симон тихо. – Уже вижу первую афишу.
Володя проглотил воздух.
- Так о чем этот "Тангойзер"?
Симон откинулся на спинку кресла. Тонкие очки сверкнули в полумраке. Манжет, рука, папироса между пальцев пошли вниз.
– О грехе, – безразлично проронил он. — И об искуплении.
И именно в этот момент оркестр ударил первыми аккордами. Зал вздрогнул. Симон выдержал паузу, не спеша, давая музыке развернуться, и только тогда продолжил.
Прищурился. В голосе его появилось чужое, не свое, будто ему самому стало тесно в этой темноте.
– Рыцарь Тангойзер служит Венере. Пылает телом. Оргии в пещерах.
Любовницы.
Любовники.
Выбирай, все для тебя.
Он гуляет так, что черт бы взялся за голову. А потом вдруг хочет обратно. К людям. До чистоты. Возвращается. И поет... о грехе.
Пауза.
Володя сглотнул еще раз. Запах шерстяного костюма Симона сбивал все внимание.
– Его выталкивают, – сказал Симон почти нежно. – Все. Изгнанник. Даже среди изгнанников.
Его голос обволакивал, глотал, ласкал. Володя не выдерживал. Что за проклятая театральщина?
Симон спокойно затянулся. Выпустил дым — медленно, словно продолжая фразу.
– Один только человек молится за него, – продолжил Симон, отведя взгляд вглубь зала. – Прекрасная чистая Святая Эльжбета. Она плачет, пока умирает. Ее смерть – его спасение. Deus ex machina.
Симон прицельно привел свой ледяной взгляд на Володю. Кривая улыбка. Володе стало дискомфортно.
— А твоя первая пьеса будет о чем?
Володя выпрямился:
- О новом человеке! О борьбе классов! Новое общество!
На сцене арфа рыдала. Венера пела так, что даже мраморные ангелы вздыхали бы.
Симон опустил взгляд. Ресницы откинули тень на щеки. Он был спокоен. Немного подался торсом к Володе:
– Напиши, – тихо сказал он, – о гении, который покупает женщин, потому что боится увидеть их лица после того, как разорвет им тело. И называет это любовью. О том, кто продал москалям за тридцать сребренников не только честь, но и память всего народа.
Легко.
Быстро.
Как кончает.
Хотя нет.
Кончает гений не легко.
Володя вздрогнул. Галстук на шее ощущался петлей.
Убежать. Немедленно.
Но нужно сидеть.
II. Волхвы
В ложу вошли трое.
Воздух сразу стал тяжелее, гуще.
Первым шел Грушевский — объемный, солидный, с густой бородой и запахом дорогого табака.
Рядом Степан Федак: элегантный, изысканно одетый, с самодовольной улыбкой мужчины, которому мир принадлежит по праву рождения.
И за ними Владимир Шухевич: господин солидного возраста, однако стройный, с золотым рыцарским крестом, сверкающим на груди, как запоздалое солнце.
Симон встал. Максимально уважительно.
Вправил рукой зачесанные за ухо волосы. Погасил сигарету.
Легко вошел в роль вежливого хозяина, будто давно ждал эту троицу.
А Володя смотрел на эту хваленую степенность и думал: мерзость.