Чикаленко сидит, глаза блестят. Платком утирает слезу. Симон видит это, подходит, кладет руку на плечо, обнимает. Трезвый. Со слезами на глазах.
Василий подпевает, краснеет, плывет от рюмки, но горит. Искренне, с детской преданностью.
Статисты из местных смотрят на Симона как на икону. Кто-то берет его руку, целует. Другой протягивает лоб. Симон прикладывается полными губами. Совсем как благословение. Люди дрожат от удовольствия.
Володя долго терпит. Выпивает. Сидит молча, крутит стакан.
Симон не смотрит на него. Только на Чикаленко, Василия.
На празднике небо.
На великого Тараса.
Проклятый Тарас.
Володю трясет. Вышиванка прилипла к спине. Жара, пыль, увлажненные поцелуи на руке Симоновой. Он пышными губами на этих юродивых.
Сказаться!
Он взрывается:
— Шевченко уже неактуален!
Володя на грани.
Или от подъема. Или от нескольких часов запаха симонового тела.
Краем глаза Симон это иссекает. Не реагирует.
Завершает пение соловьем.
Володя нервно смеется.
Безрезультатно.
Вдруг обращается к одному из местных:
- Как отсюда можно добраться обратно в Киев?
Тишина зависает. Василий с Симоном пересматриваются. Чикаленко мнется.
В конце концов, компания собирается обратно. Дорога вниз проще, но солнце еще больше изматывает.
Когда они возвращаются на Чайку, там уже ждет Никита.
2. ПАВЛО
Вечерело. Над Днепром тянуло сыростью, из воды поднималось прохладное дыхание. Воздух застыл, густой, неподвижный.
Симон стоял на палубе один. Совершенно трезв. Курил медленно, выпуская дым в небо, готовившееся ко сну. Все разошлись по каютам. Он первый переоделся: светлый шелк, легкий темный жилет.
Дверь скрипнула. На палубу поднялся парень. Знал, что здесь будет Петлюра. Видел атамана на работе, на парадах, из толпы, но вблизи впервые.
Стройный, немного тесный в бархатном пиджаке. Клетчатая рубашка. Движения нервные.
Тонкое лицо. Светло-русые волосы спали на лоб, он сразу же закинул прядь за ухо, поправил очки. Губы изогнутые, тонкие пальцы не находят себе места.
Остановился перед Симоном. Голос дрожит, но слова звучат отчетливо:
— Добрый вечер, Симон Васильевич.
Симон медленно поворачивает голову.
– Мы знакомы?
— Я из редакции. Продаю объявления. Управляю отделом рекламы у Евгения Харлампиевича.
- А зовут как?
– Павел. — и почти шепотом добавляет, стесняясь. — Я еще немного… пишу.
Снова поправляет очки. Прядь волос ускользает из-за ушей. Еще раз забрасывает его обратно.
Симон смотрит на него дольше, чем нужно. Никитин.
Тишина. Дым тянется в сторону.
Режет словами:
— Тебя здесь не должно быть. Валы. Теперь.
Молодой человек хлопает. Это шутка или правда? Стоит бревном.
— Да… Никита… Привез. Я здесь уже бывал…
Дверь хлопнула.
На палубу ввалились Чикаленко и Шаповал. Последний при оружии.
- Господа, - Никита усмехнулся.
И очертил в воздухе полукруг,
– Встречайте. Будущее нашей поэзии. Павел Тычина. Я верю в него. А он в себе сомневается.
Наклоняется чуть ближе к Симону, в самое ухо, почти неслышно:
– Sieh mal. (нем. Посмотри-ка).
Чикаленко, уже теплый от рюмки, ворчит:
– Я же говорил. Без баб.
Симон молчит. Только смотрит. Дым медленно растворяется в вечерней сырости.
3. ХАРЛАМПЕЕВИЧ
Василий уже спал в каюте. На палубе те, кого еще не свалил алкоголь.
Симон поднял стакан:
– За яхту. По хозяину.
Чикаленко засиял. Выпил, подкрутил усы.
Симон, ровный, трезвый:
– Чтобы эта палуба видела десятки плодотворных совещаний!
Все чокнулись. Симон оставался на Зельтерской. Володя лил у себя спирт.
Павел вдруг встал. Голос дрожит, сбивается на каждом слове:
– Я… я поэт. Готовлю первый сборник.
Уже… почти готова.
"Солнечные кларнеты"... - захлебывается воздухом, смотрит куда-то. - Я здесь... уже бывал. С редакцией. Сам еще никогда.
На слове «сам» он замолкает, краснеет и украдкой смотрит на Никиту. Тот улыбается в усы, сидя, уверенно кладя руку ему на талию.
- Я с Черниговщины, - снова начинает Павел, тише. – Отец священник. Нас... малых много. Денег нет. Семинария. Я пел. Рисовал. Отобрали в хор при архиепископе… – голос захлебывается, он глотает сухость.
За столом бывший глава правительства. И Петлюра. Сам. Симон Петлюра. Павел еле слышит себя. Его пальцы бьют дробь по столу, тонкие, музыкальные.
Симон слушает молча, не отводя глаз.
Семинария. Хор. Капелла. Архиепископ.
Володя кусает губу. У него в животе кипит зависть.
Павел садится. Наклоняется к Никите. Тот притягивает его к себе, обнимает — там нет игры, только связь. Искренность. Симон это считывает мгновенно.